Снова мучили кошмары. Во сне Павел вновь и вновь рубил топором большую ель, и каждый удар отдавался раскатистым эхом в лесной тишине. Из раны в коре хлестала густая тёмно-бордовая жидкость, заливая всё вокруг. Она пятна́ла снег, лицо и руки Павла, оставляя на них горячие болезненные следы. Капли крови, замерзая на морозе, сковывали его движения, делая его беспомощным, как насекомое, попавшее в вязкую смолу. В какой-то момент ель оживала, раскрывая свои ветви, и на месте ствола появлялась она... та самая девушка. Она падала на кровавый снег, а лес завывал от боли, словно каждый ствол, каждая хвоинка, ощущала её страдания. Выло и стенало всё вокруг, и вместе со всеми кричал Павел. Чувство вины раздирало его изнутри, выбивало из-под ног твёрдую почву, приковывало к холодному, колючему снегу.

Но это был не самый страшный сон. Настоящий кошмар начинался, когда поднималась метель, застилающая всё кругом, залепляющая глаза. Казалось, вот-вот и глаза замёрзнут, превратившись в два ледяных шарика. Окоченевшие руки едва справляются с тяжестью его бремени. За спиной Павла неустанно звучат тяжёлые стоны и нечеловеческий плач, резко сменяющийся звериным воем. Почему-то Павел боится обернуться. Он знает, что должен идти только вперёд, должен спасти ту, что он тащит на волокуше из лапника. И всё же, преодолевая страх, Павел оборачивается. Красное на белом. Кровавая проталина, которую не может скрыть даже метель. Снег не в силах спрятать кровавый след, протянувшийся на много километров через тайгу, и даже ели, словно расступились, выставляя на всеобщее обозрение то, что он натворил. Павел опускает взгляд на волокушу и видит там обмякшее, синее от холода девичье тело с огромной, чёрной дырой в груди, через которую прорастает еловая ветвь. Она увеличивается каждый раз, когда Павел моргает. Всё больше и выше… Выше сопок и выше неба, расширяется исполинское дерево, и сотнями, тысячами скорбных голосов укоризненно воет её зелёная кольчуга.

И вот это уже не ель, а та самая девушка. Она медленно вырастает перед ним, голая, хватается за торчащую из груди ветку и, вырвав, бросает на снег. Девушка, стискивает руками страшную рану на груди, зажимая бьющий оттуда фонтан крови, и приближает к нему лицо. Очень близко от себя Павел видит покрытую изморозью кожу, синюшные губы, заиндевелые ресницы.

Сон повторялся из ночи в ночь. Павел знал наизусть, что произойдёт дальше, но продолжал находиться внутри кошмара, не в силах проснуться. Вот сейчас вздрогнет, словно от выстрела лес, задрожат ресницы, распахнутся во всю ширь бездонные глаза и, словно два омута, начнут втягивать внутрь, чтобы проглотить, сожрать его без остатка, залатать его телом страшную рану. И он, почти без сопротивления, закрутится в бешеной круговерти чёрного омута.

Поцелуй. Холодный и влажный поцелуй резко выдернул из сна.

Павел вынырнул из воды, взмахнул рукой, пытаясь отстраниться, отодвинуть неизбежное. Пальцы нащупали тёплое шерстяное ухо.

«Соба́чье», - с облегчением узнал он. Дымка тыкалась холодным носом и радостно облизывала его щёки. Образ той, что так плотно угнездился в сознании Павла, начал ускользать, растворяясь в утреннем мраке комнаты.

Павел вышел в кухню. Дымка вертела хвостом и путалась под ногами. Павел присел на табуретку, погладил собаку. Потянул носом воздух. Он был наполнен ароматами таежных трав: чабреца, таволги. Отец заваривал свежий чай. В печи жадно трещали поленья, наполняя дом уютным теплом.

- Доброе утро, пап. Давно не спишь? Я бы сам печку растопил, зачем тебе лишний раз напрягаться?

- О, Пашка, а ты почему так рано? Серая шельма разбудила, да? На улице мороз, вот и запустил её из сеней, жалко бедолагу. И не думай, что меня списать пора, будто я только и могу, что бревном лежать. Движение – жизнь! - Отец поднял палец вверх и улыбнулся.

Он налил чай в две кружки, одну пододвинул сыну, присел у окна.

Павел наблюдал, как медленно и неуклюже отец переставлял ноги, как держал плохо гнущимися пальцами дымящуюся кружку. На отце заметно сказались последние события и переживания. Ему становилось всё сложнее передвигаться. Спина согнулась сильнее, будто на плечи взгромоздили тяжелую ношу. Отец разом состарился лет на пять.

- Мороз, говоришь? Ладно, тогда я ненадолго сгоняю в одно место и вернусь.

- Сейчас?

- Ага.

- Подожди со своими прогулками, дай хоть солнцу встать.

- Нет, пап, пойду.

Уже собравшись выходить, он услыхал за спиной голос отца:

- Ни свет ни заря, а тебе всё не спится. Обожди, сынок, пару часиков, Славик должен приехать к десяти. Дождись его, да иди куда вздумается. Чаю ещё попей, в конце-то концов. Куда в такую рань?

- Я ненадолго, пап. Скоро вернусь.

Павел натянул рукавицы, потрепал поскуливающую Дымку за ухо, и, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь, вышел на улицу.

Деревня Большая медведица дремала, закутанная в покрывало из снега, которое в лунном свете превращалось в бескрайнее мерцающее море. Каждая снежинка, озарённая полной луной, искрилась как бриллиант. Это создавало волшебное зрелище, напоминающее множество крохотных звёзд, упавших на землю с иссиня-черного неба. Созвездие Большой Медведицы, взирало сверху на свою маленькую таёжную тёзку.

На краю леса Павел остановился, бросив на снег короткие охотничьи лыжи. Раненый полуживой медвежонок-подросток, которому Павел пытался помочь, разрушил этот мир на сотни осколков, которые так и не удавалось собрать воедино. Казалось, что не существовало клея, способного скрепить все эти кусочки. Павел вновь и вновь перебирал в памяти события: выстрел, столкновение с браконьерами, колотящееся от напряжения сердце, отец, Дымка, сени, раненое животное и невероятный рассказ отца, и вот она – таинственная и непостижимая девушка или зверь, имя которой Павел так и не узнал, да и было ли у неё имя? Она запечатлелась в его сознании. Всё это бесконечно вращалось в его голове, задавая тысячи вопросов, на которые не было ответа.

Он поверил отцу и в легенду о князе Василько Ростиславовиче, и в могучих оборотней - беролаков. Да и как было не поверить, если раненый медвежонок, которого он притащил из леса, чтобы подлечить, вот так запросто обернулся нуждавшейся в помощи девушкой. Да, они с отцом помогли ей: промыли и зашили рану. Но не успели оглянуться, как девушка, чуть окрепнув, выскочила голой за ограду и, перекувыркнувшись, снова стала медвежонком, которого уже ждала мать.

Павел попытался собрать осколки скудных знаний.

- Так, что мы имеем? Первое: берендеи живут не только в сказках, они живут в настоящее время – здесь, неподалёку. Прячутся в тайге, выходя в крайних случаях к людям в виде медведей. Второе: они легко могут оборачиваться в людей и обратно. Третье: В природе всё не просто так. Для чего тайге нужны оборотни? Очевидно, предназначение беролаков – охранять тайгу. От кого? Знамо дело: от браконьеров, охотников и… просто от людского глаза. Четвёртое: почему эта мала́я девушка-беролачка открылась именно ему, Павлу? Почему снится ему каждую ночь, куда зовёт?

Ответов на последние вопросы не мог дать никто из ныне живущих в Большой Медведице. Всё, что знал о берендеях и гибели жены, отец рассказал ещё в ту ночь. Но, конечно, Павлу этого было недостаточно. Он даже не был уверен в том, что именно так всё и случилось, как в рассказе отца.

Павел пытался понять, как теперь жить – лично ему, и что делать с выпрыгнувшими из древности фактами, совершенно невероятными в нынешнее время. Как сладить с этими изматывающими снами, слишком не похожими на явь, но обладающими мощной силой, которая гонит его каждое утро в тайгу против собственной воли. Должен ли он следовать этому дикому зову? Или надо сопротивляться? Куда может привести его этот зов? К смерти - как маму?

Две недели подряд он вставал не свет ни заря, чтобы уйти вглубь тайги, в надежде, что она ответит ему на вопросы. Но тайга молчала, холодно глядя из-под рваных облаков, и это молчание настораживало, а после вороха мыслей, снующих по кругу, снова вгоняло в тягучее чувство тоски.

Помирать в двадцать пять лет отчаянно не хотелось. Как и сходить с ума, поверив в сны, в которых кто-то будто пытался им управлять, подчинить чужой воле.

Пройдя несколько километров по заснеженному лесу, Павел отклонился от проторенной дорожки и пошёл к месту, где подобрал раненого медвежонка. Здесь, обрубив нижние ветки у той самой ели, он сделал тогда волокушу, чтобы отвезти его домой. Подойдя ближе, Павел снял с руки тёплую варежку и бережно прикоснулся к могучему стволу.

- Прости, ёлка, что ветки твои срубил. Для дела надо было.

Елка, естественно, не ответила.

Пора было возвращаться домой.

***

Павел вышел на тропу, ведущую к единственной улочке в Большой Медведице. Из трубы его дома клубился дымок, и Павел порадовался, что сейчас согреется и выпьет горячего ароматного чая. Возле дома стоял знакомый уазик. Павел открыл калитку, пройдя по двору и сбивая с ног налипшие комья снега, проследовал в сени. До него донеслись обрывки беседы:

- Не волнуйся за Павлика, Миш… лучше своё здоровье поправляй. Пашка - крепкий парень, сдюжит любой каприз профессии. А то, что он задумчивый ходит, так это нормально. Себя вона вспомни! Переварит новую специфику, свыкнется, и любой сюрприз будет ему, что с гуся вода.

Входная дверь тихонько скрипнула. Радостная Дымка сразу же подскочила и заскулила, завертев серым задом.

- Конечно, я очень люблю сюрпризы, а ещё у меня желудок крепкий! – вклинился в разговор Павел, быстро прикрыв за собой дверь.

- Ети его-погляди, прямо сквозняк! – хохотнул Славик, – а ты чего нас не охраняешь, шельма серая?

Собака, не обращая внимания на слова гостя, продолжала радостно мельтешить у ног Павла.

- Здоров, дядь Слав! Так свои же.

- Здравия, Паш, – они обменялись крепким рукопожатием, – ты я погляжу, совсем ранней пташкой стал.

Отец поставил на стол кружку для сына и налил в неё горячего чая:

- Знаешь, Слав, он меня переплюнул. Просыпается не свет ни зоря. То на обход убежит, то впотьмах дрова колет, то ремонтирует чего-то в сарае. Запасы в зимовьях то и дело бегает пополнять. Не сидится ему, ни в мороз, ни в ночь.

Славик прихлебнул из кружки, крякнул:

- Ты бы силы поберёг лучше, времена сейчас у нас непростые наступят. Ну, как времена… пара недель так уж точно могут напряженными выдаться.

Он раскрыл старый коричневый портфель с оборванным ремешком и принялся копаться в бумагах.

- Дядь Слав, ты о браконьерах?

- Нет, не о них. Хотя с какой стороны посмотреть. Я о вандалах, что ёлку под новый год ходят рубить в чёрную. Вот, погляди, – Славик протянул Павлу небольшую кипу документов, скреплённую увесистой скобой.

- Тут отчёты недельные с соседних участков. Самое начало месяца, а убытков в два раза больше, чем в том году за этот период! Самовольная рубка елей! Вандалы, их душу, етить! И хорошо, если мужичонка какой домой ёлочку поставить бесплатно захочет, дитю и жене халявная радость. Ну один, ну второй… полбеды, ерунда. Так ведь целыми КаМАЗами вывозят! Одних ловишь, другие едут. Как сговорились!

- А может, и правда сговорились, – задумчиво произнес отец. – Помнишь братьев Карауловых?

- Помню, их разве забудешь? Но то когда было, нет давно уже их. Сидят за преступления посерьезнее, но дров они нам конечно знатно наломали. Ох, и долго мы этих чертей ловили. Батя твой, тогда ещё до инсульта, две ночи в укрытии просидел. Ублюдкам засаду устраивал. Прямо партизан заправский.

- Замерз, как собака, – вспомнил отец. – Ноги с руками чуть не отморозил.

- Тут у вас в Медведице, общем-то, глухомань, – продолжил Славик. – Это несомненный плюс, но также у этого есть и минусы. Вряд ли сюды кто-то серьёзный, как в Горловку, сунется, но ухо востро нужно держать теперь, мало ли что. Мы с вами, считай, в почётном карауле с этой минуты. Прямо сейчас и до самого боя курантов, пока весь так называемый ажиотаж не закончится. А после всё будет как прежде, Паш. Такие вот дела. Ты парень крепкий, как я уже говорил, сдюжишь. Ты сын своего отца.

Павел заметил, как улыбнулся отец.

- Вона как с теми браконьерами тогда, раз-раз… и не испугался ведь, - сказал он. - А они те ещё ублюдки были. Я одного из них, можно сказать, лично знал. Пару раз с ними дело имели, но тогда их, увы, взять не получилось. Топоров был хитрый засранец, умел такие дела планировать! Как старый лис, что в твой курятник забрался. Знал что, куда… и общем-то, если бы тогда не Пашка, то они бы… попили нам крови, я уверен.

- Я особо и не делал ничего, – Павел пожал плечами, – преступников не я задержал.

- Скромничаешь? Это хорошо, – Славик посерьёзнел, – мы когда их нашли, точнее то, что от них шатун оставил, столько всего из машины и снегохода достали! Чего там только не было: винтовки, капканы… какие хочешь. Медвежьих только - штуки три! Неизвестно, сколько они в лесу успели установить, да и не узнаем мы теперь этого, надеюсь.

- М-да, – Михаил Сергеевич тяжело вздохнул, потёр ладонями помрачневшее лицо.

- Очень мы тогда за тебя, Пашка, переживали, — продолжил Славик, — я таких зверских нападений медведя на человека и не припомню. И ведь казалось бы, ну шатун! Голодный, злой как дьявол, а есть не стал. Раздавил ублюдков, как помидорины и ушел. Не видел я такого раньше, и видеть больше не хочу.

- Совсем, значит, гнилые были, раз даже шатун их жрать не стал, – чёрно пошутил отец и незаметно для Славика, подмигнул Павлу.

- Ох, и не знаю, Миш, как это всё комментировать, но одно могу сказать: с неделю назад, один мой друг, пошёл к себе на зимовьё, решил на боровую дичь поохотиться, и увидел там свежие следы. – Славик понизил голос, будто и сам испугался того, что хочет произнести. - Медвежьи следы, – сказал он с нажимом. – То есть…

- Опять бродит шатун, – закончил за него Михаил Сергеевич.

«Или это совсем не шатун», – подумал Павел.

Он уставился в стол, чтобы взгляд не выдал его переживание. Сердце заколотилось.

- Я всех своих лесников да егерей, которые на себя могут взять ответственность по шатуну, уже предупредил, – Славик потрепал притихшую Дымку за ухо, – пожалуйста, будьте осторожны. Он пытался залезть в дом к одному мужику, как раз в тот момент, когда его не было дома. Чуть не задавил их пса, но Тузик героически бежал, оставив свой пост. Умная собачка! Потом, когда в окно полез, жёнка-то хозяина не растерялась и, схватив охотничье ружьё мужа, пальнула домушнику прямо между глаз. Пальнула между глаз, а в голову не попала… Баба, чё ж с неё взять? Но, нужно отдать ей должное, потому как ранила она его серьёзно. Я там был в тот день, своими глазами видел. Весь двор кровью был залит.

Михаил Сергеевич негромко хмыкнул:

– Мало того, что шатун… так ещё и раненый. Ну, не знаю, Слав, что может быть лучше. Ты прям, как знал, что эту новость надо напоследок оставить! Но за информацию спасибо.

- Это было близ Горловки, свет не ближний, ты же и сам понимаешь, Миш.

- Да, а ещё я понимаю, что раненый и обезумевший от холода и голода зверь может пройти не один десяток километров на одной силе воли в поисках еды. Зато теперь мы точно знаем, куда он придёт.

- Куда? – переспросил Павел.

- Куда, куда… к людям, Паш! Ведь больше ему негде добывать еду, а тут все удобства. Прямо как на курорте.

- Он также мог залечь в чье-нибудь зимовьё и затаиться там, – предположил Славик.

- Мог, – сурово произнес Михаил Сергеевич и уставился в окно, – но я надеюсь, что он уже сдох.

Павел передал Славику заполненные отчёты и, попрощавшись, закрыл за гостем дверь на щеколду. Из оконца в сенцах он проводил взглядом скрывшийся за пригорком УАЗ, и только тогда вошёл в дом.

- Что думаешь? - Два слова зависли в воздухе, погружая обоих мужчин в молчаливые раздумья.

Отец несколько секунд молча глядел в окно. Несколько секунд, показавшиеся Павлу целой вечностью.

- Я не думаю, что он решит сунуться к нам, Паш. Далековато всё-таки… на улице слишком холодно, а еды в лесу почти нет. Плюс, этот зверь сильно ранен. Шатуны не предсказуемые, от них можно ждать чего угодно, но… я всё-таки надеюсь, что этого медведя уже нет в живых. Да не смотри так на меня, думаешь, я не замечаю, как ты места себе не находишь. Это не то, что ты хотел слышать, я понимаю тебя. Связано ли это как-нибудь с Берендеями? Вряд ли, сын. Но я, как ты представляешь, и сам не знаю ответа на этот вопрос. Я вспоминаю себя, когда был намного моложе. Вспоминаю, как от мыслей, после новости о той замученной женщине, лопалась голова. Потом с мамой твоей всё случилось, и я вообще чуть с ума не сошел. Тогда эта легенда и прикоснулась ко мне, точно так же, как и к тебе сейчас, Паш. Времени подумать насчет этого у меня было предостаточно… и хоть конкретного ничего сказать не могу, понял я следующее: если это, и правда, судьба, как в моём случае, всё что тебе остаётся - принять её.

Лицо отца сделалось печальным. Он опустился в кресло. За окном каркали вороны.

- Хотя, мне и не понятно, что ты ищешь и чего добиваешься. Я думаю, просто нужно жить дальше, Паш. Разные миры соприкоснулись по воле случая, а может это такая шутка судьбы. Как я уже рассказывал тебе, злодейка она… жестокая и бескомпромиссная. Поэтому просто живи, выполняя свой долг, а со всем, что нас ждёт впереди, мы уж попробуем разобраться.

***

Павел снова не мог уснуть. А утром проснулся ещё раньше обычного и просто лежал, по привычке глядя в потолок. Настенные часы монотонно отсчитывали секунды. Зыбкий лунный свет, прокравшись в окно, освещал циферблат.

Часы, которые он помнил с детства, оснащённые механизмом ходиков, долгое время исправно работали, как любые уважающие себя «часы с кукушкой». Створки выпускали искусно вырезанную деревянную птичку. Правда, вместо классической кукушки, в этих часах была сова. Механизм, заставлявший птицу покидать своё убежище, сломался, и Неясыть, словно настоящая ночная охотница, молча смотрела свысока, замерев в ночной тишине.

Он всё собирался починить часы, которые были дороги сердцу его матери, но с началом болезни отца эти мысли отошли на второй план. Отцу требовался покой, а птичьих криков и в тайге хватало. Достаточно выйти за околицу, и можно услышать кого угодно.

«Даже тех, в чьё существование невозможно поверить», — подумал он и услышал далёкий, но очень отчётливый звук мотора.

Каждый из тех немногочисленных жителей Большой Медведицы, что уезжали на промысел в этот сезон, уже вернулись и готовились вместе со своими семьями к новогодним праздникам. Значит, это кто-то чужой. Звук мотора, который ни с чем не спутаешь, не был автомобильным. Это был снегоход. Либо человек из ближайшего населенного пункта, но он бы тогда ехал другой дорогой, либо тот, кто тоже решил подготовиться к главному празднику, но уже по-своему. Как там Славик говорил? «Нужно быть начеку!» Воришек, которые хотят обзавестись бесплатной зелёной красавицей, сейчас будет предостаточно. Получается, нужно, как минимум, выйти и посмотреть, куда ведут следы снегохода. Можно, конечно, было бы утром сходить, такие следы и за несколько часов не заметёт, даже если начнется снегопад, но куда же теперь деть любопытство?

Наскоро попив крепкого чая, вприкуску с настоящим таёжным мёдом, Павел ощутил приятное, обволакивающее тепло внутри. На удивление, отец не проснулся, хотя его сон нельзя было назвать крепким в последнее время. Наказав Дымке сидеть тихо, Павел вышел на улицу.

В зимней ночной тайге время замерло. Привычных звуков в этот час услышать почти не представлялось возможным. Но зато те редкие и, порой, пугающие звуки, которые Павел уже привык слышать за последние несколько месяцев, не так пугали, как в первое время.

От тяжести снега нередко ломались ветви, а в ночном лесу этот звук можно было сравнить с треском исполинских костей какого-то гигантского существа, который решил пробудиться из-под толщи снега и прогуляться в ночном лесу в поисках заблудшего путника. Не менее жуткий звук раздавался с реки, на которой из-за сильных морозов лопался лёд, эхо разносило треск по ночной тишине.

Но самое страшное, что доводилось слышать Павлу, и к чему он и по сей день не привык, — это крики рыси. Громкие, скрежещущие крики раздавались сквозь морозный воздух и напоминали звуки разбитого стекла, от которых веяло холодом и опасностью. Зимой Павел их слышал всего пару раз – ещё до армии. Даже при встрече с волком Павел так не испугался, как от далекого, искаженного лесным эхом, крика. Он тогда вернулся с полпути домой и рассказал отцу свои предположения. Мол, снежный человек, кричал. Отец тогда рассмеялся, аж закашлялся, и объяснил, что рысь это, а никакой не снежный человек. Обычно брачный сезон у рысей проходит в конце зимы или начале весны, но и зимой ночные хищники изредка издают свои "мяуканья". Так что услышать их вполне реально.

***

Павел вышел за калитку. Звук мотора звучал в отдалении. Нагнать такого непродуманного во́ра труда не составит. "Он бы еще на вертолёте за ёлкой прилетел, придурок", — подумал Павел.

Он представил ребёнка - девочку с ангельским личиком и русыми локонами, которая смотрит на папашу огромными голубыми глазами, полными слёз, и тоненьким дрожащим голосом спрашивает про обещанную ёлочку.

Хотя странно это, снегоход есть, а денег на ёлку нет? Ну, мало ли причин, возможно, папаша пообещал дочке самую пышную и красивую ёлочку. А те ёлки, которые обычно выращивают для вырубки перед новогодними праздниками и продают на рынках, мягко говоря, празднично не выглядят. И как бы ты её не украшал и не обматывал гирляндой, смотрится так, словно все праздники уже отгуляли, а ёлка была вместо веника во время уборки.

Павел задумался: а ведь в их семье никогда не наряжали ёлку в доме. У дома стояла пи́хта – на неё и вешали игрушки. Он обернулся назад и присвистнул, прикинув на глаз её высоту: метров двадцать, не меньше. Когда же отец её посадил? «Наверное, когда я родился», — подумал Павел и решил уточнить это потом у отца.

Павел не заметил, как звук мотора внезапно стих. Он увидел борозды - следы от снегохода и пошёл параллельно им, прокладывая ровную лыжню.

Охотник за ёлкой не станет уезжать очень глубоко в лес: ельник был рядом. Павел прикинул, что нагонит воришку через несколько минут.

Следы снегохода свернули по направлению к реке, что удивило и насторожило Павла. В той стороне лес редел, и чаще встречались берёзки да тополя. Это место было ему хорошо знакомо. Где-то позади, вдалеке, послышался громкий треск, словно кто-то большой пробирался через ломкий кустарник, не боясь, что его обнаружат. Павел остановился. Он выдохнул и замер. Мысли завихрились в голове, словно отыскивая ту, которую он упустил, преследуя нарушителя. Резко обернувшись, он осмотрелся. Снег был тронут только бороздами снегохода и его лыжней. Полумрак не давал осмотреть больше территории, а доставать фонарь и выдавать себя так рано было совершенно лишним. Павлу хотелось поймать вора с поличным, и позволить выдать себя раньше он никак не мог. Всматриваясь меж стволов, он ничего не заметил; вокруг снова сделалось тихо.

Что же это был за треск? Да что угодно. Шатун, под тяжестью которого обломилась ветка, а может, нарушитель на снегоходе - не единственный, и кто-то в другой стороне леса тоже охотится на зелёных красавиц.

При мысли о косолапом гаденько засосало под ложечкой. Павел в глубине души надеялся, что даже если это и медведь, то всё-таки не шатун, а кто-то из Берендеев делал обход своих владений. Но догадки и предположения не могли успокоить внезапно заметавшееся сердце. Кто сказал ему, что представитель загадочного народа не может представлять для него опасность? Кто сказал, что спасение раненого медвежонка и тайна, которая едва ли открылась ему, должна уберечь от неприятностей? Колючий озноб окутал Павла с ног до головы.

Звуков работающего двигателя не было слышно уже продолжительное время. По прикидкам Павла, приехавший на снегоходе вор уже должен был притронуться к какому-нибудь понравившемуся стволу. Стук топорика, разнёсшийся по округе, тут же подтвердил его догадку.

Дело оставалось за малым: подойти со стороны дороги, с невозмутимым видом посмотреть в бесстыжие глаза вандала, а потом уже на месте решить, что же с ним делать. Павлу хотелось послушать, как он начнёт оправдываться, и что будет говорить ему. Подобие охотничьего азарта в эту секунду накрыло его, и Павел пошёл быстрее, чтобы уж наверняка поймать преступника на горячем.

Рубили ритмично, без передышки. Вдруг звук резко оборвался. Эхо от глухих ударов утонуло в морозной тишине, и стало тихо. Павел уже было хотел в голос хмыкнуть, подумав о том, что выносливость — не самая сильная сторона вора, раз он не смог срубить маленькую ёлочку. Резкий мужской крик прорвал тишину, превратившись в вопль ужаса. Где-то в впереди забряцало что-то металлическое. Мужчина продолжал кричать, а через несколько секунд до Павла донесся треск ломаемых веток.

Разглядеть что-либо с той стороны мешали укрытые снегом кусты и полутьма. Что заставило воришку кричать от ужаса? Кажется, Павел знал ответ, и это знание расползалось по спине леденящим холодом.

Павел поднял штуцер и сделал предупредительный выстрел в воздух. Раскатистый грохот прорезал тайгу, гулким эхом проносясь по лесу. Сразу сделалось тихо, лишь немного звенело в ушах. Помня наставление отца: «Перезаряжайся, пока есть возможность», Павел надломил ружьё и, скормив ему новый патрон, бегом припустил по протоптанной снегоходом колее. Он обогнул ольховник и вышел на небольшую поляну. Картина, представшая перед ним, не сулила ничего хорошего.

В центре поляны росла пушистая ёлочка — отличный выбор для новогоднего украшения дома. Небольшая, статная, молодая. Ра́ньше росла. А теперь, срубленная под корень красавица валялась в снегу. Пила, топорик и ещё какие-то инструменты торчали из снега в россыпи опилок. Снегоход с перевёрнутыми санями припаркован метрах в пяти от места преступления. Небольшой прожектор, который любитель ёлок, вероятно, сперва установил на сидение, чтобы осветить ствол, сейчас торчал из снега, как будто кто-то варварски сбросил его на землю, да ещё расшвырял по снегу яркую сумку и её содержимое. Свет от всё ещё работающего фонаря тонул в плотном, глубоком снегу, и Павел, перехватывая штуцер за цевьё, нагнулся. Свободной рукой поднял его и осветил поляну.

Две отчётливые цепочки следов: одни человеческие, а другие медвежьи, вели к могучему, высокому кедру и терялись у его подножия. Причём звериный след выходил из зарослей ольховника, плотно накрытого снегом. Примерная картина того, что здесь случилось, вырисовывалась сама собой: увлечённый своим деянием браконьер пилил-рубил ствол молодой, красивой ёлочки, как вдруг сзади к нему подкрался медведь. А может и не подкрался вовсе, а просто подошёл, заинтересованный яркой сумкой на сидении снегохода. Павлу много раз доводилось слышать истории о том, какими непредсказуемыми могут быть эти звери.

Косолапые собиратели подножного корма при необходимости с лёгкостью превращались в коварных засадных охотников. Обычно засадами промышляли как раз таки шатуны, ведь другого способа добыть пищу в заснеженном лесу у них не было. Зачем тратить энергию, которая и так на исходе, когда можно просто лечь и терпеливо ждать, улавливая звуки и запахи. А тут, прямо то, что нужно: добыча сама, можно сказать, приехала к нему в лапы. Почему-то Павел был уверен, что произошло всё именно так: зверь подошел сзади к снегоходу и, засовывая морду в сумку, уронил стоящий на сидении фонарь. Человек испугался, закричал, и…

Ни человека, ни медведя поблизости уже не было.

Павел посветил на цепочку следов, которые обрывались у подножья дерева, и посмотрел наверх.

- Вот это я понимаю! – удивлённо крякнул он.

Почти на самой верхушке кедра отчётливо вырисовывалась человеческая фигура в тёмной камуфляжной куртке. Теперь всё встало на свои места, но не хватало одной, самой важной детали этого пазла.

- Знаешь, за что я всегда любил такие ситуации? – с иронией в голосе крикнул Павел, вынимая ноги из лыж. Вопрос, естественно, был риторическим, и не дожидаясь ответа, он продолжил: - Спускаться-то оттуда ты как собираешься? Ты кем будешь вообще, а?

- М-м-м-едведь! – закричал мужчина, ещё крепче обнимая ствол дерева.

- Нет, как они выглядят, я в курсе. Я же егерь местный. Так что прикидываться медведем бесполезно. Ты больше похож на мелкого воришку. За ёлкой приехал? А зачем на кедру́ залез?

Павла очень забавляла эта ситуация, и он уже почти придумал едкую шутку на тему старого советского мультфильма о Винни-Пухе, когда Пятачок пальнул в него из ружья, но подумал, что это будет перебором. Мужик сидел, что называется, ни жив - ни мёртв. Павел опустил фонарь, так чтобы его луч не светил человеку в лицо, а потом представился:

- Я Павел.

- М-м-м… - проскулил мужик.

- Да ушел твой медведь, успокойся уже, — Павел сдерживал смех.

- М-м-м… Максим, – выдавил мужчина.

Его нога соскользнула с ветки, на которой он стоял, и на землю упала небольшая снежная шапка. Максим взвизгнул по-бабьи и поставил ногу обратно.

- Слезай, Максимка, нет здесь никого, кроме насс тобой. У меня вон ружьё, если что есть. Не боись!

- Не слезу! – категорически бросил Максим, – он здесь, я знаю!

- Тю, ну тогда мне придется оставить тебя здесь одного. Но перед этим я запишу номер твоего снегохода, и уже к вечеру мы в компании с бравыми стражами порядка приедем к тебе для составления протокола о нарушении. Тебе вообще несказанно повезло, что я не мой начальник. Статья 260 часть 1 Уголовного кодекса: «Незаконная рубка и порча лесных насаждений, повлекшая прекращение роста».

- Он всё ещё здесь, тот медведь! Притаился где-то в темноте! – нервно лепетал Максим.

- Ну и сиди там тогда! – махнул рукой Павел. – До обеда до самого сиди, а я чай с сырниками пить пошёл.

Он картинно развернулся и сделал вид, что собирается уйти. Павел понимал, что сам ничего не сможет сделать. Не полезет же он туда, на этот треклятый кедр? Была даже шальная мыслишка пригрозить Максимке ружьём, но Павел не хотел стращать уже и так до смерти перепуганного человека. Нужно было уговорами заставить его слезть, а ещё Павлу жуть как хотелось пошутить над ним. Всё-таки он как-никак совершил преступление. Мелкое, глупое, но всё-таки преступление, и его нужно было хотя бы немного проучить.

Павел отошёл на несколько метров за деревья, скрывшись из виду воришки. «Забоится придурок остаться наедине с бродящим рядом медведем, одумается и слезет с дерева, как миленький слезет», - подумал он.

***

Без лыж ноги увязали в снегу по колено, и, сделав ещё с десяток шагов, Павел плюнул и уже собирался предложить горе-лесорубу спуститься в обмен на лишь «устное замечание», как вдруг ветер донёс до него характерные звуки. Визжала бензопила, перестукивались топоры. Где-то совсем рядом, у реки, шла серьёзная заготовка. Павел надел лыжи и рванул в сторону звуков.

Вскоре он увидел грузовую «Газель» и остановился. Как она сюда проехала? Прячась за деревьями, Павел подошёл ближе. «Газель стояла на берегу, обдуваемом ветром. Судя по следам протекторов в неглубоком снегу, приехала с другой стороны, не от Большой Медведицы, а с Горловки, скорее всего. Павел насчитал трёх человек. Двое, почти не выбирая, пилили молодые ёлки, торопливо обрубали нижние ветки и подносили к машине. Третий стоял в крытом синим тентом кузове, принимал ёлки с заднего борта и укладывал штабелями.

Павел вышел из укрытия.

- Стоять! – выкрикнул он, и выстрелив в воздух, тут же перезарядил ружьё.

Браконьеры подхватили инструменты и прыгнули в кабину. Третий опустил тент кузова, укрывая незаконный груз. Заурчал двигатель. Но Павел уже стоял перед носом «Газели», перекрывая путь. Машина начала движение прямо на него. Павел инстинктивно попятился, но тут же остановился, недвусмысленно показывая, что настроен решительно и запросто пальнёт по колёсам машины и даже по самим нарушителям. Расставив ноги пошире, он прицелился и выстрелил. Пуля срезала боковое зеркало со стороны водителя.

Газель взревела, но не остановилась. Она резко свернула вбок в паре метров от Павла и начала съезжать к реке, намереваясь переехать на другой берег. Всё произошло мгновенно. Неокрепший лёд треснул под тяжестью машины, «Газель» провалилась передними колёсами и медленно начала погружаться в тёмную воду. Браконьеры выскочили из кабины и поползли по льду, стараясь успеть, не попасть в расползающиеся змеями трещины. Двое успели. А третий, что был в кузове, замешкался и дико орал, оказавшись в ледяной воде.

Павел бросился на помощь. Хорошо, что не снял лыжи. Он скатился с берега и уже скользил по льду, думая, как вытащить бедолагу. Там же стремнина! Затянет под лёд и унесёт на хрен!

- Эй, как там тебя! – закричал он. – Хватайся за ружьё! А вы, - он обернулся, - помогите мне, поддержите, а то он и меня стащит.

Его лыжи стремительно летели к полынье и даже торможение плугом не помогало. Внезапно он почувствовал, как его схватили за ноги. Движение прекратилось.

Втроём они вытащили бедолагу из воды. У того не попадал зуб на́ зуб от холода и только что испытанного ужаса.

- Д-дайте закурить! – смог выговорить браконьер.

Его товарищи протянули зажжённую сигарету. Все трое молчали, понуро опустив головы.

- Вот видите, мужики, тайга сама вас наказывает. Сейчас идите домой. Этого – переодеть и согреть! А то помрёт ещё от переохлаждения. Браконьеры встрепенулись:

- Отпускаешь, что ли?

- Отпускаю пока, - согласился Павел. – Мне тут ещё одного бедолагу выручить надо. А вы завтра с утреца чтоб явились в контору и оформили явку с повинной. Опишете всё, как положено: сколько ёлок срубили, куда везли, кому собирались продать. Не вздумайте слинять, я проверю. Номер машины срисовал, да и ваши лица запомнил. Фамилии свои скажите и идите.

***

Темноту утра постепенно рассеял тусклый свет зимнего солнца.

Когда Павел вернулся к снегоходу, было уже светло. Так же скорбно лежала в снегу срубленная ёлочка, так же валялись инструменты, так же виднелась среди веток на дереве куртка незадачливого браконьера. Но что-то было не так. Павел почувствовал на себе чей-то взгляд, поёжился. Оглянувшись, никого не увидел. Хочешь, не хочешь, а этого придурка спасать надо.

- Эй, Максимка, или как там тебя! Не устал там? Слезай давай! – крикнул он.

Ответа не последовало.

- В сосульку превратился, что ли? Чего молчишь?

Павел снял лыжи и, задрав голову кверху, направился к дереву. Его нога наткнулась на что-то твёрдое. Лязгнуло. Щиколотку резко сдавило, будто ногу сунули в тиски. Павел дёрнулся и упал ничком в снег, громко, почти по-звериному зарычал.

- Вот сволочи! – Он матерился, беспомощно барахтаясь в мягком снегу.

Едва отдышавшись от боли и с трудом перевернувшись на спину, увидел, куда угодила его нога.

Нога оканчивалась самым настоящим капканом, который мёртвой хваткой сдавил её и абсолютно точно не собирался просто так отпускать. Цвета мокрой земли приспособление для ловли зверей, состоящее из пары пружин и толстых металлических дуг, — хорошо, что не клещей, а то бы точно раздробило кость, — намертво вгрызлось в ногу, как какой-нибудь крокодил.

В памяти всплыла история дяди Володи. Пока он натаскивал Павла по таёжным дебрям, успел рассказать уйму занимательных, а иногда и жутких историй: один его знакомый, любитель тихой охоты, угодил в старый медвежий капкан. То было в конце лета, и мужик был одет соответственно погодным условиям. Ноги не особо были защищены, и ржавой железякой бедолаге раздробило голень, как ветку переломило. Ногу мужику ампутировали, но, видать, долго он пробыл там, в лесу, и от заражения крови это не спасло.

Сейчас Павел, превозмогая боль, даже порадовался, что на улице декабрь, и что на нём надето термо-бельё, ватники и высокие, почти по колено, ботинки-аляски. Если бы не они, не избежать бы Павлу открытого перелома.

- Эй! Чего ты там орешь? - донёсся сверху голос.

- Максимка, слушай сюда, — просипел Павел и, приподнявшись на локти, начал очищать от снега там, где ногу удерживали металлические челюсти, — ты должен прямо сейчас спуститься! Я, — Павел истерически хохотнул, — я тут в капкан угодил. Давай, помоги мне… Я... я не справлюсь один.

- А я-то тебе чем помогу, да и вдруг там ещё капканы? - растерянно спросил Максим.

- Будешь делать то, что я тебе скажу. Только спускайся, пожалуйста!

- А как же медведь?

- Да в жопу медведя! Нет его здесь уже, — рыкнул Павел в сердцах, периферийным зрением заметив шевеление в кустах, но вида не подал.

Нужно было как можно скорее высвобождать ногу и найти утонувшее в снегу ружье. Кто знает, что на уме у этого косолапого бродяги. Нет, всё как раз таки слишком очевидно, и это действительно было не хорошо. Это абсолютно точно не было паранойей. Медведь, похоже, реально не собирался уходить голодным.

Павел попытался сесть поудобнее. Боль, простреливавшая от стопы до бедра, отступила на задний план, уступив место страху оказаться закуской шатуна. Павел подогнул свободную ногу под себя и пошарил рукой в поисках штуцера. Ружья поблизости видно не было, видимо, оно "нырнуло" щучкой в мягкий снег, и самостоятельно Павлу найти его не удастся. Из-за спины донёсся хруст снега. От напряжения и боли Павла затрясло. Поблизости определённо бродил кто-то очень крупный. Павел сделал несколько глубоких, морозных вдохов, от чего в ноздрях заиндевело, но тремор отпустил. Павел порыл снег вокруг себя в поисках штуцера, но тот как будто в воду канул.

- Не бойся, Максим, слезай. Если он появится, я его застрелю. Спускайся скорее и помоги мне. Поможешь мне развести пружины, а потом мы вместе уедем отсюда.

- Его точно нет поблизости?

- Нет, не дрейфи, если что, я ему пальну между глаз, — снова соврал Павел.

- Хорошо, я спускаюсь! - согласился Максим.

Павел слышал, как он пыхтит, и как хрустят под тяжестью тела ветви кедра.

- Сука! - послышался почти бабий визг.

- Чего там, Максимка?

- Ты же сказал, что он ушёл! - истерически вопил мужик.

Павел замер. Ему было хорошо видно сквозь ветви, как вспыхнули ядовитыми огнями два жёлтых, сверкающих глаза. Медведь грузно вышел из кустов, пробуя носом воздух. Было видно, что он совершенно не боялся переговаривающихся людей. Пасть была приоткрыта, верхняя губа злобно оттопырена, а правое ухо отсутствовало. На его месте багровела засохшая кровавая корка. Могучие ноздри грозно выдували облака пара.

Это точно был тот самый шатун из рассказа Славика. Павел понял это по отстреленному уху.

- Оставайся на месте, — тихо скомандовал Павел. - Не кричи и никак его не провоцируй. Говори как можно спокойнее.

- Говорить? Да что мне говорить-то? - проблеял с дерева Максим.

- Да что угодно! Погоду комментируй, меня благодари за то, что я вовремя подоспел. Стишок ему, в конце концов, прочти про ёлочку, главное - разговаривай и не делай резких движений. Он же в случае чего и на ветке тебя достанет. Понимаешь?

- Ты там совсем с ума сошёл, что ли? Какие стишки? Какие ёлочки? Кончай дурака валять!

- Ты не понимаешь, — Павел старался чётко и громко проговаривать каждое слово. Его голос был спокойным и серьёзным, что давалось с огромным трудом, учитывая ситуацию, в которой он оказался.

Медведь тем временем по-хозяйски обошел дерево, пробуя воздух, и поднял голову на сидящего там мужчину.

- Человеческая речь для них неприятна, неестественна и не приемлема. Крик в нашей ситуации может его спровоцировать, и тогда нам хана, понимаешь?

- Мы и так с тобой тут лясы точили, пока он рядом, по кустам кружил. Не сильно-то его это отвадило, знаешь ли, — парировал Максим.

- И то верно, — согласился Павел, глядя на косолапого сквозь еловые лапы.

- Стреляй в него! Стреляй! Чего же ты ждёшь, дебил?!

- Эх, Максимка... Нечем мне стрелять, — только сейчас Павел полностью осознал, в какой безвыходной ситуации оказался.

С трудом преодолевая боль, Павел снял рукавицы и откинулся спиной в снег, задрав руки вверх. Прощупывая снег в поисках ружья, он мысленно отчитывал секунды, надеясь лишь на то, что успеет отыскать штуцер до того, как за ним придёт шатун. А если не найдёт? – Эту мысль Павел гнал прочь. Снег таял на руках, а мороз заставлял их онеметь. Павел уже не ощущал кончики пальцев. Повернувшись на бок свободной ноги, он сунул руку вглубь снега. Пальцы нащупали твёрдое. Ухватив предмет окоченевшими пальцами, он потянул и вытащил на свет своё ружьё. Где-то за спиной вновь послышались тяжелые, медленные шаги, но Павла сейчас беспокоило только то, что он видел впереди меж еловых ветвей.

Максимка был прав. Нужно было стрелять. Он никогда ещё не стрелял из такого положения и в таком состоянии. Свободная нога давно уже затекла, а та, что была во власти капкана, потеряла чувствительность. Спину сводило от напряжения. Не самая удобная поза для точного выстрела.

Медведь повернул голову и посмотрел в сторону Павла. А может он смотрел не на него? Сзади послышался отчётливый хруст снега. Павел нутром чуял, что помимо него, шатуна и Максима, на поляне присутствует кто-то ещё. Кто-то, кто пока совершенно не хочет себя выдавать.

Периферийным зрением, Павел заметил небольшой силуэт, скользнувший среди деревьев. Что это было? Игра света и тени на фоне мрачного неба или… Сердце, которое и так силилось выпрыгнуть из груди, в туже секунду припустило галопом. Не было ни единого шанса обернуться и проверить, кто же там топчется.

Он осознавал, что нужно действовать радикально, но что если у него не получится уложить зверя с одного выстрела? Ведь любое соприкосновение пули с ветками может сменить её траекторию. Что, если ещё одно ранение, будет для шатуна сигналом? Как красная тряпка для быка.

Первый, предупредительный выстрел не заставил косолапого пуститься в бега, когда Павел только спешил на поляну, хотя в этого медведя уже ранее стреляли. Его не отпугнули крики и человеческие разговоры, хотя он уже сталкивался с людской жестокостью. Никакие инструкции отца сегодня не помогали. На то он и медведь, грозный и непредсказуемый зверь.

Ледяной холодок прокатился от затылка до самой поясницы, когда Павел увидел, как медведь встаёт на задние лапы. Шатун злобно взревел, выпуская большое облако пара, и в момент, когда Павел готов был вдавить спусковой крючок, стремглав бросился вперёд.

- Сука!

Павел пальнул. Громыхнуло. Было непонятно, достала ли пуля несущегося на него медведя, ведь шатун уже прорывался напролом меж еловых лап. Разъярённый зверь с рёвом навис над Павлом, но вовсе не для того, чтобы изорвать попавшего в капкан человека. Его целью было нечто другое. То, что всё это время скрывалось во тьме за деревьями, а теперь стояло за спиной Павла. Шатун находился на таком близком расстоянии, что в нос ударил гнилостный запах из зего пасти.

Павел закрыл глаза и заслонил лицо руками и сгруппировался настолько, насколько позволяло его положение. Хотя, какой там... Это же медведи, каждый из которых, в среднем, весит двести килограммов.

Борьба развернулась нешуточная. С ближайших деревьев от ударов массивных тел слетали снежные шапки, накрывая насквозь испуганного продрогшего человека. Отовсюду летели комья снега, как будто два великана вальсировали вокруг, нарочно закапывая его в снежную могилу.

Громогласный рев оглушал; удары были столь мощными, что Павлу казалось, он слышит треск разрываемой шкуры. Очередной мощный толчок – что-то с силой ударило Павла в грудь, вдавливая его в рыхлый снег и выбив весь воздух из легких. Что-то внутри коротко и глухо хрустнуло. Невыносимая боль охватила его, превратив каждый вдох в мучение. Капкан лишал возможности защититься или убежать, а мощные удары и пинки превратили Павла в тряпичную игрушку, которую безжалостно валяли в снегу дикие звери.

Что будет дальше, уже не особо волновало Павла. Сознание его покидало. Он уже был готов отключиться, когда что-то грузно свалилось рядом с ним. Павел услышал прерывистое, дыхание прямо у своего лица. И всё стихло.

Тайга, наблюдавшая за схваткой двух бурых исполинов, застыла, притаившись, как будто не решаясь объявить победителя. Павел почувствовал, как чьи-то тёплые руки мягким прикосновением опустились на его сомкнутые кисти и потянули их, словно предлагая убрать от лица.

Сначала Павел попытался сопротивляться, но в этом движении не чувствовалось угрозы, и он подчинился. Терять ему уже было нечего. Нога была зафиксирована капканом, а тело, казалось, превратилось в одну большую гематому. Он держался из последних сил, чтобы не провалиться в омут беспамятства. Глаза медленно раскрылись. За руки Павла держала та, которая навещала его во снах. Та, которую он так тщетно искал в тайге. Тот самый подранок, перевернувший мир Павла с ног на голову. Её янтарные глаза светились, и этот свет был подобен спасительному маяку, пробившемуся сквозь таёжные дебри. Павел ощутил, как его веки тяжелеют, отбирая возможность насмотреться на неё.

Сквозь застилающую сознание рябь он не увидел рядом с собой изорванную медвежью тушу, парящую на морозе багровыми ранами. Не увидел истоптанный и изрытый снег, залитый кровью. Не увидел валявшиеся всюду клочки бурой шерсти. Не узнал, но почувствовал, что Одноухий проиграл свою последнюю схватку.

***

Павел приходил в себя рывками, но всепоглощающая жгучая боль заставляла его мозг милосердно отключать сознание. Просвет. Утоптанный лапами снег. Тяжелое громкое дыхание. Запах зверя. Лицо ощущает что-то мягкое и теплое. Снова боль… темнота…

Сознание вновь вернулось к Павлу, когда к его лицу дотронулись теплые пальцы. В воздухе витал запах дыма. Где-то недалеко знакомо лаяла собака. Дымка? Затем послышался скрип калитки и хруст снега под тяжелыми удаляющимися шагами. Встревоженный голос отца. И снова боль унесла сознание в спасительную пустоту.

Окончательно Павел пришел в себя в больничной палате. В воздухе пахло лекарствами. Боль была почти неощутима. Голова кружилась, а во рту пересохло. Разлепив сухие губы, он позвал:

- Эй, кто-нибудь…

- Сизёмов, очнулся? - В палату вошла тучная розовощёкая медсестра.

- Вроде… очнулся… - неуверенно просипел Павел, — пить хочу.

- Сейчас принесу. Не шевелись сильно, у тебя переломы рёбер, ты на обезболивающих. Если будет невмоготу, зови, ещё укол поставлю. Сейчас отца твоего позову. Ещё нужно в полицию позвонить, чтобы с тебя показания взяли.

- Зачем полиция, я же сам?..

- Положено так.

Медсестра вышла из палаты. Через минуту в дверях появился отец.

- Пашка, сынок, да как же тебя угораздило!

- Пап, я в порядке, не переживай, всё уже позади.

- Да какой там в порядке!

- Пап, не волнуйся. Живой же.

- Я еще в десятом часу понял, что что-то случилось. Проснулся, ещё и пяти не было, думал, ты спишь. Пошатался, давай печку топить, потом заглянул к тебе, а тебя и нет. В десятом часу уже понял: что-то не так.

- Как ты меня нашёл?

Это не я... это они, — отец понизил голос до шепота, — берендеи. Мать и… дочь.

Павел улыбнулся.

-Ты её видел?

Отец вздохнул:

- Я в окно тебя высматривал. Уже собрался идти, искать, как вижу - выходит на опушку, вроде бы человек. Зрение у меня уже не то, а за человеком - медведь. Тут у меня сердце ёкнуло, я бегом на улицу. Дымка их сразу почуяла, сначала зарычала, потом заскулила и в угол забилась. Я пока доковылял, унты натянул, на крыльцо вышел, а они уже у ограды стоят. Девчонка нагая, как и тогда, а рядом с ней она, большая бурая медведица. Девчонка мне рукой махнула, подзывая, тут же развернулась, и они пошли обратно. Я к калитке. Глянул, а ты у забора лежишь без сознания, только дышишь тяжело, со стонами, бредишь. Я бегом до Васьки. Мы с ним тебя домой заволокли. Я до Славки дозвонился, он через час у нас был, и мы тебя в районку отвезли. У тебя гематома на всю грудину, рентген сделали, а там... - отец развел руками.

- Я в капкан угодил, пап, да еще и с шатуном встретился, — Павел попытался привстать, но стиснул зубы от пронзившей всё тело боли.

- Лежи, сынок, сейчас сестричку позову, пусть обезболит.

- Погоди, пап, посиди немного.

Отец присел на табуретку рядом с койкой.

- Черт тебя дёрнул не свет ни зоря идти в тайгу. А если бы берендеи тебя не нашли? Так бы и померз в этом капкане, или стал закуской для шатуна.

- Я ж не просто так пошел, услышал звук мотора, решил проверить.

- Проверил?

- Да, нагнал мужика, он почти увез ёлку домой, но косолапый его спугнул, да так спугнул, что тот на дерево влез.

Отец хохотнул, Павел лишь улыбнулся, боясь потревожить сломанные ребра.

- Да, я же там и других браконьеров поймал. Полную «Газель» ёлок нарубили.

- Да, знаю, Славик сообщил, пришли к нему сами, с повинной. Машину сейчас из реки вытаскивают.

- А что с тем малохольным, что на дереве сидел? Спасли его?

- И малохольного спасли, не волнуйся, сынок, - сказал отец и восхищённо добавил: - Ну, ты герой! Везде успел! А теперь скажи, что будем говорить полиции?

- Ты говори, как есть: нашёл меня у ворот. А я... - Павел замялся, погрузившись в раздумья. - Я им скажу, что забрался на дерево, убегая от медведя, а потом упал и сломался. И что сам дошёл до дома.

- Звучит неправдоподобно, Паш. У тебя ведь и на ноге закрытый перелом, - Михаил Сергеевич указал на правую ногу сына.

В этот момент Павел ощутил дискомфорт в ноге. Опустив взгляд, он увидел под одеялом что-то торчащее. Гипс.

- Ладно, скажу, что попал в браконьерский капкан.

- Но как ты оттуда выбрался?

- Верно… Нужно отвести внимание от леса, чтобы менты не начали там прочёсывать. - Павел задумался.

- Скажем так: упал со стремянки, когда наряжал пи́хту у дома к праздникам. Поверят или нет, главное - убедительно врать.

- Пап, ты гений, — Павел улыбнулся.

- Ага, а врачи дураки, - с сомнением сказал отец. - Не распознают, получена травма на ноге от падения или от капкана.

В палату вошла знакомая медсестра с уткой в одной руке и шприцем в другой.

Ну, Сизёмов, пора делать укол. Не хочешь сначала в туалет?

Павел поморщился от неприятной перспективы. Отец сочувственно посмотрел на сына.

- Ладно, сынок, я поеду домой. Там печка не топлена, а Дымка голодная. Врач сказал, что ты здесь минимум на неделю, так что до Нового года у тебя теперь отпуск.

***Хмурый милиционер, на удивление, поверил в рассказ Павла. После уговоров и подкупов главврач отпустил егеря на новогодние праздники домой, когда тот подписал отказные бумаги. Славик вместе с ещё двумя мужиками помогал ему влезть в машину. Ходить на костылях было непривычно, а боль от переломов вынуждала Павла лежать колодой, глотать горсти таблеток и смотреть скучные передачи по телевизору.

После поздравления президента и символически поднятых кружек с ароматным чаем отец вышел на кухню, подкинуть дров в печку. А Павел подошёл к окну, открывавшему вид на поляну перед лесом, и не поверил своим глазам. На опушке стояла медведица, рядом с ней в снегу катались два медведя поменьше. Они были ещё не взрослыми, но уже совсем не малышами.

Павел улыбнулся. «Всё-таки выжил малой», — подумал он, вспоминая, как в тот судьбоносный день браконьеры увезли одного медвежонка.

Медведица встала на задние лапы, что-то проревела барахтающимся в снегу детям, и они медленно пошли обратно, скрываясь за стволами сосен. Один медвежонок оглянулся. Во взгляде янтарных глаз Павел почувствовал прежний необъяснимый зов.

- Эх, мне бы с вами, да костыли мешают. Погодите, вот выздоровею…

Павел задумался. Отец говорил, что некоторые люди, избранные берендеями, и сами могут ими стать.

- А что, цели у нас похожи: и они, и я охраняем тайгу. Они прячутся в тайге, да и я не шибко к людям тянусь. И в лес меня тянет…

Павел стремительно выскочил во двор, откинул в сторону костыли, перекувыркнулся через голову и, прихрамывая, пустился вдогонку.

Михаил Сергеевич, не найдя сына в комнате, выглянул в окно. Во дворе валялись отброшенные за ненадобностью костыли. А в сторону леса удалялись четыре медвежьих силуэта.