Ритмичный стук колёс уносил Нину всё дальше от города. От суеты шумных улиц, людей с потухшими взглядами, нескончаемых разговоров, ярких витрин и гудящих машин.

За окном проносились заснеженные поля, чёрные силуэты деревьев. Нина смотрела на своё отражение в стекле: усталое лицо с тенями под глазами.

Тридцать три года. Возраст, когда, по традиции, у женщины должна быть семья, трое детей и какой-никакой мужчинка под боком — чтобы проще было платить ипотеку.

Нина же привыкла полагаться на себя. Захотела сделать ремонт в городской квартире — промудохалась полгода, зато своими руками. И денег сэкономила немало. Забилась раковина? Почистила. Перегорела лампочка? Заменила. Забить гвоздь или открыть тугую крышку? Да проще самой, чем звать кого-то. Нина привыкла всё делать сама.

Почему так? Сама не раз задавала себе этот вопрос. Почему у неё всё не как у остальных? Близкие намекали, а порой и прямо говорили: «Нина, у тебя завышенные ожидания. Вон, люди живут и радуются. Не пьёт, не бьёт, копейку в дом носит — уже золото мужик. А тебе что, принца подавай?»

Но Нине не нужны были ни принцы, ни короли. То, что называли завышенными ожиданиями, для неё было обычным порядком вещей. Сломалось — почини. Закончилось — купи. Нет чего-то — заработай. И мусор, в конце концов, вынеси вовремя. Когда самые простые правила вдруг стали чем-то недостижимым, Нина понять не могла.

Да, у неё были отношения. Были попытки построить семью. Но всё это быстро заканчивалось. Зачем тратить время на тех, кто не хочет работать ради общего блага семьи? Да и вообще, зачем менять кого-то, ломать или вытаскивать из зоны комфорта? Пусть живут свои жизни. Пусть радуют тех, кто довольствуется малым, а Нине и одной было нормально.

Город давил. Всегда шумно, людно, ни минуты тишины. Умиротворение она находила только за городом: редкие поездки на дачу или прогулки по старому парку ради глотка свежего воздуха. Мысли прояснялись, всё лишнее уходило, и тогда она понимала, чего ей не хватает.

Но как только возвращалась в город, суета снова накрывала с головой. И люди. Их вопросы. Вечные: «Когда замуж?», «А дети?» Мама говорила прямо: «Ниночка, часики-то тикают!» Друзья вторили: «Ты же не молодеешь». Каждый такой разговор был как капля, которая медленно, но верно наполняла чашу терпения.

Последней каплей стал день рождения старшего брата. Родители, его семья, общие друзья — все собрались за столом, и все по парам. Одна Нина была в гордом одиночестве, но её это совсем не смущало. А другим её одиночество покоя не давало.

— Ниночка, когда ты порадуешь нас новостью? — начала мама. — Вот посмотри, какая у брата семья: детки, счастье, семейное тепло…

Брат с женой подхватили:

— Ты бы тоже уже о семье задумалась.

А ещё общий друг Женька:

— Ты уж извини за прямоту, Нинка. Но баба годная до двадцати пяти - максимум. До двадцати пяти можете перебирать мужиков, а после тридцати… ну ты поняла. Уже никто серьёзно рассматривать не будет.

И даже отец, всегда тихий и сдержанный, неожиданно выдал:

— Мы с твоей мамой поженились, когда нам было чуть за двадцать. И живём, слава богу, уже сорок лет. Стерпелось, слюбилось.

В тот вечер Нина сидела за столом, улыбалась, кивала, но внутри всё кипело. Она поняла: ей не с кем остаться на одной волне. Здесь нет тех, кто её понимает. А значит, пора бежать. Бежать туда, где никто не будет говорить ей, как жить. Где можно слушать только тишину.

Электричка замедлила ход, остановилась у крошечной станции. На платформе стояли две бабульки, укутанные в толстые шали, и оживлённо о чём-то переговаривались.

Когда Нина вышла из вагона, их разговор оборвался. Обе уставились на неё оценивающе. «Вот тебе и тишина, вот тебе и уединение», — подумала она, опустив голову. Ей захотелось быстрее уйти, скрыться от любопытных глаз. Перехватив ремень сумки, Нина почти бегом двинулась по узкой тропке, ведущей в деревню, стараясь не оборачиваться.

Она дошла до самого конца улицы, которая уходила дальше через небольшое поле и растворялась в тёмно-хвойной тайге. Новый дом Нины стоял в отдалении, словно его специально перенесли на самый край деревни. Рядом зияла пустота — соседний дом будто вырвали, как больной зуб. Но Нину это устраивало: меньше глаз — больше покоя.

Она усмехнулась, представляя, как теперь будет жить на отшибе, словно настоящая деревенская ведьма. А вдруг прежняя хозяйка дома и впрямь была местной колдуньей или знахаркой? Этого Нина не знала: дом она купила у её сына, или, может, внука.

Странноватый тип: передавая ключи и мельком показывая дом, он то и дело оглядывался, то вдруг замирал, будто прислушиваясь. На вопросы отвечал с заминкой или молчал, делая вид, что не расслышал. Уходя, что-то буркнул себе под нос: «Наконец-то избавился» или «Отмучился». Нина не разобрала, да и разбирать не хотелось.

Бревенчатый дом выглядел крепким и основательным. В таком можно пережить любые зимы. Вокруг него тянулся забор с резной калиткой, тоже прочный, хоть и невысокий, но для Нины — с её «метр с кепкой», а точнее, метр шестьдесят — вполне достаточный, чтобы скрыться от любопытных глаз.

А любопытных глаз, как оказалось, и здесь хватало. На противоположной стороне улицы скрипнула калитка, и из-за неё выглянула пожилая женщина. Нина тяжело вздохнула: «Вездесущие старушки». Она натянула вежливую улыбку и махнула рукой в знак приветствия.

Бабулька вышла полностью, цепко разглядывая Нину с головы до ног, и проскрипела:

— Кто такая будешь? И чего шастаешь тут?

Нина выдохнула, выпуская облачко пара, будто разъярённый бык, и коротко ответила:

— Купила дом. Теперь соседями будем. Простите, я с дороги, позже поговорим. Всего доброго.

Не дожидаясь, пока бабка скажет что-то ещё, она шагнула за калитку и быстро захлопнула её за собой.

До крыльца пришлось пробираться по сугробу. Нина толкнула дверь, и та жалобно скрипнула. «Петли надо будет смазать», — подумала она, заходя внутрь.

В доме пахло сыростью. Было холодно, как на улице. Она быстро огляделась: небольшие сени, за ними — кухня с двумя дверями. Одна вела в спальню, другая — в просторное помещение с массивной кирпичной печью у дальней стены. Чтобы дом ожил, нужно запустить его сердце.

Скинув сумки у дивана, хлопнула в ладоши и, растирая их, сказала: «Хорошо, но холодно. Ну что ж, будем делать тепло». Для начала нужны дрова. Но к дровнику просто не пройти — снег завалил двор до самого забора.

Лопата нашлась в сенях — старенькая, но вполне пригодная. Нина вспомнила, как в детстве бабушка заставляла её чистить снег возле дома, и принялась расчищать дорожку. Снег оказался тяжёлым. Лопата скрипела под весом пластов, по бокам дорожки росли снежные стенки. Скоро Нине стало жарко. Спина вспотела, в руках появился приятный жар. Нина остановилась, стянула варежки, расстегнула куртку, улыбнулась. «Вот оно, местное отопление!»

Где-то вдали перебрёхивались собаки. Где-то кололи дрова. Совсем рядом кто-то прошёл, скрипя снегом, и Нина удивилась, как много звуков в этой, казалось бы, абсолютной деревенской тишине.

В морозном воздухе витали непривычные запахи: печного дыма, свежего хлеба, тёплого навоза. Деревня жила в своём размеренном ритме. В этих звуках и запахах было что-то простое и знакомое.

Она вдохнула поглубже и снова взялась за лопату. Мороз и дым возвращали в детство. Бабушка развешивала постиранное бельё на улице. Вещи замерзали, становились жёсткими, как доски. Потом их заносили в дом, развешивали над печкой, и они начинали оттаивать. Тепло от печи смешивалось с морозной свежестью, наполняя комнату особым запахом, который Нина помнила до сих пор.

К счастью, прежняя хозяйка оставила полную сарайку дров. Углярка тоже была забита под завязку. Из дровника Нина прихватила топорик. Аккуратно сложив берёзовые поленья у печи, она принялась настругивать щепки для растопки. И снова мысли вернулись в детство. Дед всегда говорил: «Смотри и учись, всё в жизни пригодится». Тогда, ребёнком, она не верила, что эти уроки когда-нибудь понадобятся. А вот теперь, как оказалось, пригодились.

В уголке у печи лежала стопка старых газет. Нина вытащила «Дубровскую правду», скомкала в комок. Чиркнула спичкой. Заголовок «Сентябрь сгорел» вспыхнул, огонь затрепетал, перекинулся на щепки, а потом охватил поленья.

Она села рядом с печкой, подставив к ней ладони. Тепло начало медленно пробираться к пальцам, лицо приятно обдало горячим воздухом.

Нина закрыла топку, приоткрыла поддувало и проверила заслонку. Пламя рванулось вверх, огонь загудел, осыпая искрами поленья. В комнате слышалось мягкое потрескивание, становилось тепло.

— Вот и ладненько — довольно пробормотала она, снимая куртку.

В доме всё было к месту: на кухне — стол, пара стульев, старенький холодильник «Бирюса», советская плита и алюминиевая фляга у вешалки. Простые обои, чистый линолеум. В углу – люк, ведущий в подполье. Всё выглядело скромно, но уютно.

В спальне стоял диван и пёстрый ковёр, почти такой же, как у бабушки. Рядом — шкаф и тумба. В другой комнате, похожей на спальню, прежняя хозяйка, устроила кладовку: завалила коробками и хламом.

Когда поленья начали прогорать, Нина засыпала в топку полведра угля. Дом давно не топили. Холодные стены, промёрзшие вещи и ледяная постель явно не собирались сдаваться так быстро. Тело, привыкшее к городскому теплу, всё ещё ощущало холод, пробирающийся из углов.

Нина закуталась в плед, так и не сняв свитер. Пробовала читать, но буквы на страницах расплывались. Убаюканная мерным потрескиванием печи и мыслями Фазиля Искандера о природе и людях, Нина уснула.

***Проснулась рано. Завтрак получился скромным — пакетик кофе «три в одном», прихваченный из города. Еды с собой она не привезла, поэтому нужно было срочно отправляться на поиски магазина.

На улице ещё было темно. Фонарей в деревне не было, но в некоторых домах уже горел свет. Утреннюю тишину нарушал лай собак. Торчащие из сугробов щербатые заборы напоминали старые зубы. Дома вдоль улочки выглядели по-разному: одни крепкие, ухоженные, другие покосились и были по самые окна засыпаны снегом. За каждым забором слышался свой «мохнатый звонок»: где-то злой и громкий, где-то ленивый и сонный.

Дойдя до конца улицы, Нина свернула направо, доверившись интуиции. За углом её встретила старая вывеска «Продукты», прибитая к обычному жилому дому. Краска облупилась, буквы выцвели, но название всё ещё можно было прочитать. У входа громоздились сани, накрытые брезентом.

Нина вошла в магазин. Простота и аккуратность говорили сами за себя: свежая побелка, линолеум, прилавок с весёлой клеёнкой. На полках — порядок: крупы, консервы, бутылки с маслом и водкой, дешёвое вино — в простонародье «бормотуха». Колбаса, сыр, сало, рыбные пресервы — ничего лишнего. Молока и сметаны не оказалось.

Из подсобки вышла пожилая женщина в фартуке с крупными подсолнухами. Очки с толстенными диоптриями комично увеличивали её глаза.

Нина приветливо поздоровалась:

— Здравствуйте! Меня зовут Нина. Я недавно переехала… точнее, вчера.

Продавщица недоверчиво оглядела Нину, как это делали все бабульки, которых ей доводилось встречать.

— Вот так дела… — удивлённо протянула она. — Все в города бегут, а ты, значит, что, из города? Эх... Мой сын ещё в двухтысячном подался. Город его, конечно, подпортил. Вся молодёжь отсюда разъехалась, кто куда. У кого сынок, у кого дочка — все туда, значит, за лучшей жизнью и длинным рублём.

Нина слушала неторопливый говорок и, к своему удивлению, не чувствовала раздражения.

— А ты чего в глушь-то подалась? — прищурилась продавщица, разглядывая Нину. — Лет двадцать пять, поди? А ты в деревню! Чудны́е времена.

— Не двадцать пять, конечно, — Нина улыбнулась, не уточняя возраст. — Просто устала от города, захотелось тишины.

— Это правильно. Да, в городе жизнь иным ходом идёт, как на перемотке. В деревне, конечно, тоже жизнь есть. Своя, понятная. Я Зинаида Михайловна. Но ты зови меня просто — баба Зина. Выбрала чего? Давай, я тебе подскажу…

— У меня дома шаром покати, холодильник пустой. Надо что-то на первое время взять.

— Это конечно, надо на первое время, — повторила баба Зина и, поправляя очки, спросила: — Так ты где поселилась-то?

— Да там, с кра́юшку. К лесу ближе.

Баба Зина пошамкала губами, но промолчала.

— Добротный дом, — сказала Нина, желая вытянуть из продавщицы подробности. — Крепкий. Немного освежить — и живи.

— Тьфу ты! Тоже мне хороший… Тут с пяток пустых домов, а ты самый негодный выбрала. Хотя… дом-то, может, и неплохой, но… баба Зина помолчала, и всё же решилась: — Колдовка там жила, ведьма, — выпалила она.

— Так уж и колдовка? – Нина скептически улыбнулась.

Баба Зина придвинулась ближе и, понизив голос, сказала:

— Тёмная она была… Всякое о ней в деревне шептались, но это ж деревня, тут про каждого все всё знают. Вот один случай был. Соседи у ней были через забор. Муж с женой — Сергей да Катька Егоровы.

— Какие соседи? Дом-то на краю, самые ближайшие соседи в метров в пятидесяти.

— Да слушай ты и не перебивай! — фыркнула продавщица. — Сгорели они. Вместе с домом. И случилось это после скандала с хозяйкой твоего дома. Верка её звали. На Сергея она наговаривала, мол, он её пса отравил. Пёс-то придурковатый: день и ночь брехал, на всех кидался. Но чтоб Сергей… не поверю. А Катька за мужа вступилась, слово за слово, чуть Верке все волосы не повыдирала. Сцепились так, что еле разняли. Катька Верку знатно отходила.

Баба Зина тяжело вздохнула, словно вспоминая то, что лучше бы забыть.

— А через пару дней, среди ночи, у Егоровых дом-то и загорелся. Сгорели подчистую: и люди, и хозяйство, всё. Никто ничего не услышал. Утром люди вышли, а там — угольки и пепелище.

— Ну, может, не в колдовстве дело? Мало ли, курили в постели, или из печки уголёк выпал, — предположила Нина.

— Вся деревня знает, что нечистое дело. Забор-то у них один на двоих с Веркой был, а её участок даже не зацепило. Даже забор целый. Ни единой доски не обуглило. — Зинаида прищурилась и тихо добавила: — А потом она как-то резко уехала. Сказала, сын ей в городе квартиру купил. Ни слуху ни духу теперь, — Зинаида перекрестилась.

— Ой, совсем заболталась, — с улыбкой перевела тему Нина. — Мне бы хлеба да крупы для каши. Молока вот ещё хотела купить, но не вижу у вас.

— Выбирай крупу, консервы вот возьми. А яйца, сметану, молоко, мясо, — всё это у местных можно купить. Напротив тебя, Степановна живёт, она кур разводит.

— Спасибо вам большое, — сказала Нина, расплачиваясь.

— Да не за что. Если чего нужно будет, заходи, — улыбнулась баба Зина.

***

День промелькнул в череде простых дел: протопить печь, почистить снег, сходить за водой, приготовить ужин. Заботы, которые казались бы утомительными в городе, здесь приносили удовольствие.

Нина по привычке вышла на вечернюю прогулку и зашагала по тропинке, любуясь, как лунный свет серебрил сугробы, а деревья отбрасывали длинные, резкие тени. В городе ей удавалось погулять только вечером, когда возвращалась с работы по загазованным улицам, иногда заходя в магазины.

Здесь всё было иначе. Снег хрустел под ногами, морозец щипал нос и щеки. Воздух казался настолько чистым, хоть сейчас в банки закатывай. С каждым шагом гулкие городские воспоминания уходили всё дальше, уступая место лёгкости и свободе.

Нина улыбнулась, вспомнив удивление бабы Зины: «Все в город бегут, а ты наоборот». А ей нравилось. Тишина, снег и чёрная стена тайги за околицей.

Мысли унесли Нину к весне: маленький огород, десяток кур, может, собака.

Она остановилась и оглянулась. Освещённые окна мерцали далеко позади. Небо над Дубровкой сияло звёздами так ярко, что у Нины закружилась голова.

Лунный свет освещал тропинку, что уходила змейкой в лес. Нина зашагала дальше, наслаждаясь абсолютной, почти осязаемой тишиной. «Хватит ли денег от сдачи квартиры? А если нет — подработаю, удалёнка выручит».

— А вы, собственно, кто, девушка? — Мужской басовитый голос вырвал Нину из раздумий, словно ледяной водой окатило.

Она ойкнула от испуга и обернулась. Перед ней стоял высокий, широкоплечий мужчина в камуфляже и меховой шапке, с ружьём за плечом и густой бородой, почти полностью скрывающей лицо. Мужчина волок за собой громоздкие санки, накрытые брезентом.

— Простите? — изумлённо протянула Нина. Она отступила на шаг от этого хмурого взгляда, чувствуя, как сердце ухнуло вниз.

Мужчина слегка наклонил голову, разглядывая её, как диковинную зверушку.

— Я спросил, к кому вы приехали, — требовательно повторил он. — Не помню, чтобы я вас тут видел. У вас тут родственники?

Нина напряглась, пытаясь скрыть смятение.

— А вам-то какое дело? — ответила она, чувствуя, как испуг сменяется раздражением. — Ни к кому я не приезжала. Сама тут живу, дом купила.

Мужчина не спешил отвечать, продолжая внимательно смотреть на Нину.

— Живёте, говорите? А как давно? — наконец спросил он.

— Я что, на допросе? — не выдержала Нина.

Незнакомец проигнорировал её недовольство и продолжил:

— Вы вот так просто, одна, по ночам возле леса шастаете? Сами-то понимаете, что это небезопасно?

— В каком это смысле? С чего вы это взяли? — Нина насупилась, наставительный тон незнакомца раздражал.

— Меня зовут Михаил. Я местный егерь. Вы же знаете, кто такой егерь, — он проговаривал слова, жестикулируя, будто Нина была не просто "приезжей", а несмышлёной иностранкой, которой приходилось объяснять очевидное.

— Вы живёте вон там. — Он показал рукой в сторону Дубровки, которая, действительно уже была далековато.

— А вот тут начинается тайга. — Михаил тяжёлым сапогом прочертил на снегу линию. — В тайге живут дикие звери, некоторые из них — опасные. Тут медведь недавно поднялся. Бродит рядом. Он и по деревне может пройтись, если запах еды почует. Ну, или вас, например... Вы думаете, медведи только мёд едят? Когда медведь голодный, ему, знаете ли, всё равно, что есть — собачку какую или человечину. Понимаете?

Нина кивнула. Слова звучали логично, но тон строгого родителя, отчитывающего непутёвого подростка, определённо не нравился.

Он замолчал, оглядел её и указал в сторону деревни:— Какой дом там купили?— Да вон, крайний самый, — Нина махнула рукой.

— Пойдемте. Я вас провожу. Нечего тут одной ночью шататься. Мне всё равно в ту сторону.

Она хотела возразить, но он уже зашагал вперёд, не оставляя ей выбора. Пришлось поспешить следом, сдерживая досаду и неожиданное чувство благодарности.

— Не отставайте, — бросил Михаил через плечо.

Он уверенно пошел вперед. В ночной тишине гулко хрустели его шаги и скрипели сани, которые он тащил за собой.

У калитки егерь остановился, повернулся к Нине.

— Впредь по ночам не гуляйте, где попало. Не ребёнок вроде.

Нина сдержанно кивнула. Хотела было выдавить дежурную улыбку, но передумала.

— Спасибо, что проводили, Михаил, — отчеканила она.

Он развернулся и растворился в темноте. Нина осталась у калитки с неожиданным чувством, которое не смогла бы себе объяснить.

***

Прошла неделя. Нина постепенно привыкла к новому ритму. Теперь она просыпалась раньше, чем в городе, а вечерами ложилась с приятной усталостью от простых дел. Телефон почти не вмешивался в её будни, но этим утром раздался звонок: мама.

— Ну что, Нина, — начала она без всяких предисловий. — Уже успела пожалеть о переезде? Глухомань всё ещё кажется убежищем?

Нина закрыла глаза, досчитала до трёх и вздохнула.

— Мам, я прошу тебя, не начинай.

В трубке повисла пауза, но ненадолго.

— Всё, исполнила свой каприз. Когда уже думаешь вернуться к нормальной жизни?

— Если ты позвонила, чтобы переубеждать меня, то это напрасная трата времени, — ответила Нина, с трудом сохраняя спокойствие.

— Ладно, больше не буду, — сказала мама, на удивление Нины, уж как-то быстро сдавшись. — Мы, кстати, ёлку уже нарядили. Дом к Новому году украсили, брат твой обещался внуков на все новогодние каникулы привезти. Я салатов и лобио на всех приготовлю. В этот раз будем праздновать всей семьёй. Здорово же, да?

Нина кивнула, хотя мама её не видела. Всей семьёй... Так было всегда, только Нина к числу семьи не относилась. «Лобио»... В семье его обожали все, а Нину от одного вида этого грузинского блюда мутило.

Она попрощалась с мамой и улыбнулась: у неё теперь свой дом. Свой маленький мир. И новогодний ужин она приготовит сама, по собственному желанию.

Её новый дом ждал новогоднего убранства. Она уже представляла, куда повесить мишуру, как наклеить снежинки на окна. Но главное — ёлка. Где достать ёлку?

Глухой стук со двора вырвал Нину из приятных раздумий. Она напряглась, возвращаясь из тёплого кокона мыслей в реальность. Накинув куртку, Нина вышла на улицу.

За оградой стоял Михаил. Всё такой же хмурый и сосредоточенный, как и при их первой встрече, но теперь, при дневном свете, Нина заметила его светлые, чистые, как весеннее небо, глаза.

— Здравствуйте, — поприветствовала она, вопросительно глядя на гостя.

Выражение его лица было трудно прочитать — густая борода скрывала эмоции, делая его всё таким же непроницаемым.

— Доброе утро, — поздоровался он. — Мы тут с участковым обходим всех, предупреждаем. — Михаил бросил взгляд на калитку. — Сегодня утром в нескольких километрах от деревни видели следы. Медведь. Скорее всего, тот самый шатун, про которого я вам рассказывал. Бродит близко.

Нина напряглась.— И что теперь? — осторожно спросила она.

— Пока ничего. Может, он заляжет обратно в берлогу. Походит, побродит, да успокоится. Велено всех предупредить. — Михаил заглянул во двор. — Если живность есть — корова, свиньи, птица — держите в сараях. Собак лучше в сени или в дом, чтобы медведь не почуял и не заглянул на «огонёк». Он легко улавливает запах лёгкой добычи, а вы, к тому же, на самом краю живёте.

Нина развела руками.— У меня и собаки-то нет… да и вообще никого. Одна я тут. — Она вздохнула. — Спасибо, что предупредили, но оберегать, как видите, мне некого.

В суровом взгляде егеря мелькнуло что-то неожиданно мягкое. Что это? Понимание? Сочувствие?

Он, кажется, хотел что-то сказать, но только хмурился. Они смотрели друг на друга, пока неловкое молчание не прервала его фраза:— Как вас зовут?

— Нина.

— Приятно познакомиться. — Он кивнул, и его взгляд стал чуть теплее. Словно солнечный лучик случайно пробился сквозь тучи. — В любом случае… будьте осторожны. После заката не выходите из дома. Калитку держите на задвижке, двери тоже. Если вдруг заметите звериные следы возле участка или услышите что-то подозрительное — сразу звоните. Вот номер. — Он протянул обрывок бумаги с цифрами.

Отеческая забота егеря тронула Нину, пробудив чувство, которого она давно не испытывала.

— Хорошо. Я поняла.

Михаил ещё раз посмотрел ей в глаза, кивнул

— Пойду, надо оповестить других жителей.

Весь оставшийся день Нина то и дело вспоминала Михаила. Удивляло, что он так заботился о людях. Это успокаивало. Хорошо, что в деревне следят за порядком. Участковый — за человеком, егерь — за зверем. Нина иронично улыбнулась, продолжив список: Баба Зина – за соседями.

Чтобы растопить печь, Нина, как обычно, взяла газету. Она уже собиралась поднести к ней огонёк зажигалки, когда взгляд скользнул по содержимому страницы. Между стихотворений и статьёй о пользе капусты она заметила небольшую заметку под заголовком: «Всем зверям теперь сосед».

— Да ладно… — пробормотала Нина, разглядывая фотографию.

С чёрно-белого снимка на неё смотрел Михаил. Взгляд всё такой же суровый, чуть с прищуром. «Вообще никогда не улыбается», — подумала Нина. На снимке Михаил был в камуфляжной форме и держал на руках медвежонка. Зверёныш забавно уткнулся мордочкой ему в щёку, словно хотел поцеловать, а Михаил, несмотря на близость пушистого создания, сохранял свой непроницаемый вид.

Статья гласила:

«Недавно Михаил Игоревич, наш новый егерь, приступил к работе и уже проявил себя с наилучшей стороны. Во время рейда в окрестностях леса он обнаружил маленького медвежонка, оставшегося без матери. Не раздумывая, Михаил спас малыша и взял над ним временную опеку. Теперь жизни маленького топтыгина ничего не угрожает. Скорее всего, в будущем его доставят в местный зоопарк, где о нём будут заботиться специалисты».

Нина перевела взгляд на дату выпуска газеты. Три года назад. «Интересно, — мелькнуло у неё. — Что теперь с этим медвежонком?

Нина решила разобрать чулан. Хотела найти что-нибудь новогоднее. Она перебирала коробки, осматривала полки, но ни мишуры, ни гирлянд не нашла.

— Ладно, схожу в магазин.

Зинаида Михайловна сидела за прилавком и что-то вязала, ловко насаживая петли на спицы.

— Баб Зин, ну, может, хоть что-то новогоднее завалялось?

Продавщица взглянула на Нину поверх очков, усмехнулась и покачала головой.

— Ниночка, милая, да кому в деревне придёт в голову покупать то, чего и так полно, — ответила она, снова уткнувшись в вязание. — Тут у людей за годы всего новогоднего накопилось, кто-то своими руками делал, кто-то из города привозил. Нет, дорогая, ничего такого в продаже не было и нет.

— А где люди ёлки берут?

— Бог с тобой, детка! — хмыкнула баба Зина, выпрямившись. — Мы тут не дикари, конечно, дома к празднику украшаем. У половины деревни ёлки прямо на участке растут, а у кого-то перед домом. Кто-то в городе купил себе — искусственную, и теперь каждый год достаёт, довольствуется. Бывает, конечно, кому-то нужна настоящая, а нет — так веточек нарежут, и всё.

— Нарежут? — переспросила Нина.

Баба Зина отложила спицы.

— Ты в лесок сходи — там ёлок хоть косой коси. Отпили себе аккуратненько несколько нижних лап, поставишь в банку — вот тебе и ёлка! Запах будет, — старушка мечтательно зажмурилась, — на весь дом! Только смотри, егерь-то наш… Мишка… может и поругать.

Нина усмехнулась, представляя, как тихо крадётся по лесу, отпиливая ветки. И как за этим делом её застукал егерь.

— Хороший мужик, жаль только его, пропадает, — продолжала баба Зина.

— Пропадает? — удивилась Нина.— Ну, как пропадает… — Она покачала головой. — Не каждому открывается. Сюда-то он из-за беды своей пришёл, никому по-настоящему так и не рассказал, что у него приключилось. Семья у него была, точно знаю, да только... — баба Зина замолчала, нахмурившись. — Не уверена уж, погибли или как. Спрашивать не хочется, да и чувствую, если и спросить, то не скажет. Вот и ушёл в тайгу Мишка, в работу свою. С виду — суров, как зверь лесной. Бывает, как зыркнет… но это, Нина, не потому, что сердитый он, а потому, что не хочет близко никого подпустить.

Она помолчала, поджав губы, и тихо продолжила, будто уже больше самой себе.

— Уж такой человек он, что рядом всегда, если помощь нужна какая, а себе помочь не подпустит. Захотел он быть там, где люди не спрашивают ни о чём, а зачем в душу лезть, если сам того не желает. Ну, да ладно…что это мы с тобой о грусти заговорили? И на вот, я тебе тут спицы и пряжу приготовила, будешь нервы успокаивать. — Подытожила она, сунув Нине пакет с вязанием.

Нина поблагодарила, пытаясь вспомнить, когда же в последний раз она что-то вязала. Бабушка учила вязать носки, но это было так давно, и даже стало любопытно, помнят ли руки эти затейливые движения.

***

Чтобы добыть еловые ветки, Нине нужен был подходящий инструмент. Она вспомнила, что видела в чулане старую ножовку. Ржавая, с облезшей ручкой, да ещё и со сломанными зубцами на краю — потрёпанная, но для нескольких веток вполне сгодится.

Поставив ножовку у двери, Нина задумалась, где пушистые еловые лапы будут смотреться лучше всего. Эти мысли наполнили её радостным предвкушением, словно она снова вернулась в детство.

Вспомнив наставления Михаила, Нина выбежала во двор и закрыла калитку на задвижку. Потом, немного поразмыслив, подперла её ломиком для надёжности. «Очень уж не хочется, чтобы слоняющийся в окрестностях медведь забрёл на первый попавшийся участок… мой участок», — подумала Нина и, на всякий случай, заперла ещё и входную дверь на щеколду.

Заваренный чай источал аромат брусники, а за окном сгущалась бескрайняя зимняя ночь. Нина, увлечённо насаживая петли на спицы, думала о главном празднике в году. Мысли о Новом годе плавно перетекали к размышлениям о суровом егере — человеке, который ухаживал за местными стариками, спасал зверей из лап браконьеров и осознанно уехал в таёжную глушь, чтобы посвятить себя этой жизни.

«Интересно, что такие, как он, делают в новогоднюю ночь? Отмечают ли этот семейный праздник?» — подумала она. Ответ пришёл сам собой: «Вряд ли». Хотя, может, кто-то из местных и звал его в гости. В деревнях ведь принято заходить друг к другу, иногда даже без предупреждения. Может, и Михаил так делает.

Вязание и правда успокаивало. Нина и не заметила, как почти довязала носок.

***

Новый день выдался ясным и морозным, ослепительно солнечным. Нина, закончив утренние дела, с нетерпением готовилась отправиться в лес за еловыми ветками, когда вдруг услышала стук.

Выглянув, она сразу заметила знакомую меховую шапку за забором и напряглась: похоже, баба Зина всё-таки проговорилась егерю о её планах. Мысленно перекрестившись и отругав старушку, Нина начала подбирать оправдания.

Она осторожно приоткрыла калитку, оставив небольшой зазор, словно опасалась, что Михаил тут же потащит её к участковому или сам отругает, или чего хуже.

Михаил, как обычно, был в своей рабочей одежде, но на этот раз — без ружья. Он поздоровался сдержанным кивком и, странно улыбаясь, начал расстёгивать молнию на куртке. Нина застыла. Она уже было хотела захлопнуть калитку перед его носом, чтобы спрятаться от этого взгляда и непонятной ухмылки. Но тут из-под куртки появилась серая, пушистая мордочка с чёрными, как бусинки, глазами и забавно висячими ушками.

— Вот, — сказал Михаил, доставая из-за пазухи щенка. — В прошлый раз вы сказали, что собаки у вас нет, и беспокоиться вроде как не о ком. Ну… подумал, вдруг вам как раз хотелось бы. — Он замялся и добавил — Не порядок вообще-то. Собака должна быть.

Нина была сбита с толку. Она не ожидала такой скорой встречи с егерем, и уж точно не предполагала, что он явится к ней со щенком.

Первые секунды она просто растерянно смотрела на крохотное существо, которое глядело на неё с интересом и несмело вилялo хвостом. «И что мне с ним делать?» Но как только она взяла щенка на руки, растерянность исчезла, сменилась мягким, тёплым чувством.

— Дворняга, конечно, — сказал Михаил. — У местных ощенилась сука месяца полтора-два назад, так целый выводок принесла. Подумал… может, вам теперь не так скучно будет одной.

— А… мальчик или девочка? — спросила Нина, не скрывая умиления.

— Пацан.

Нина, уткнулась носом в мягкую шерсть. Щенок подался к ней, доверчиво устроившись на её руках. Вспомнился старый пёс Рекс, что жил когда-то у бабушки с дедом — такой же простой, ласковый и преданный друг. Рекса уже давно не было, как и бабушки с дедом, но теперь, казалось, пустота, начала заполняться.

— Значит… Рексик, — мягко проговорила она, глядя в блестящие глаза щенка. — Будешь Рексом!

Егерь хмыкнул, довольный, что щенок обрёл имя и хозяйку. Нина посмотрела на него, не зная, как отблагодарить за этот неожиданный тёплый подарок.— Спасибо вам, Михаил. Может, зайдёте? Чаю попьём…У меня есть с брусникой. Вы какой любите?

Но он покачал головой.— Нет, работы много, — ответил он коротко, привычно хмурясь. — Берегите его.

Михаил развернулся и направился вдоль домов своим привычным маршрутом. Нина провожала его взглядом, а Рекс неуклюже барахтаясь у неё на руках, пытался дотянуться до пальцев.

***Поход за еловыми ветками пришлось отложить — у Нины появилась более важная задача: устроить уютный уголок для Рекса.

Из чулана Нина вытащила старую дублёнку. Ножницами вырезала большой кусок со спины. Нитки и иголки, к счастью, нашлись тут же. Сшивая детали, она несколько раз уколола пальцы — плотный мех упрямо сопротивлялся, но Нина всё же справилась. Полукруглая лежанка получилась вполне уютной.

На кухне в шкафу обнаружились эмалированные тарелки. Немного потёртые, но целые, они отлично подошли Рексу в качестве мисок.

Когда всё было готово, Нина поставила тарелки у печки, а лежанку устроила рядом, в самом тёплом углу. Щенок подошёл, обнюхал новое место и, довольно свернувшись клубочком, улёгся на дублёнку.

Нина с улыбкой наблюдала за ним. Уголок для Рекса добавил дому уюта.

Оставшийся день она посвятила генеральной уборке. Постирала шторы, вымела паутину по углам, смазала скрипучую входную дверь. Решив исследовать подпол, Нина с трудом открыла люк. Из глубины пахну́ло сыростью и гнильцой.

Подсвечивая путь телефонным фонариком, она спустилась в узкое подполье. По бокам стояли стеллажи, заполненные настоящими сокровищами: банки с вишнёвыми и яблочными компотами, грибами, огурцами и разносолами. Тут были и салаты, лечо, и разное варенье.

Обрадованная находкой, Нина мысленно поблагодарила прежнюю хозяйку за щедрый подарок. Она схватила баночку с тёмным вареньем и выбралась из погреба.

Под аромат чая и душистый запах смородинного варенья Нина уселась за вязание. Мысли то и дело возвращались к Михаилу. Суровый, молчаливый, каким был в их первую встречу. Но теперь Нина видела за этой сдержанностью доброе, тёплое сердце, о котором говорила баба Зина.

Вдруг она поймала себя на мысли, что Михаил ей… нравится. Хмурый взгляд, короткие, всегда обдуманные фразы, забота, которую он проявлял — пусть и по-своему, но так искренне. Ей стало неловко, и она поспешила прогнать это чувство.

— Ну уж нет, — сказала она себе твёрдо. — Прекрати. Это просто добрый жест соседа. Собачку принёс да улыбнулся разок, а ты уже себе напридумывала.

Но мысли возвращались, и Нина сердито отмахивалась от них, словно от назойливых мух.

«А может, он женат? Или кто-то из деревни уже положил на него глаз?» В таких местах новости разлетаются быстро: если кто-то на ком-то женился, это сразу становится темой для всех. Только у Нины не было собеседников для таких разговоров — кроме, разве что, бабы Зины. «А вдруг она ошиблась?»

***

До Нового года оставалось всего пять дней, а Нина так и не сходила за еловыми ветками. Михаил тоже не появлялся с того самого дня, как принёс ей Рекса.

Сбегав к бабе Зине, Нина осторожно расспросила её о Михаиле, но ничего нового не узнала.

— Человек природы, — сказала баба Зина. — Молчун. Не пьёт, не курит, весь в свою работу. Золото, а не мужик. Хороший он у нас, добрый. Завсегда поможет, если надо. Кому забор починит, кому печь подладит. Мне вон, валежник возит на растопку. Да и не только мне. Хотя в обязанности егеря, все вот это не входит. От души он это делает.

Нина кивала, делая вид, что просто интересуется, но поймала себя на мысли, как легко представила Михаила в роли своего мужчины. Хотя тут же одёргивала себя: «Здоровый, крепкий, красивый… и живёт один? Наверняка тут что-то не так».

А вдруг он жену с детьми бил смертным боем и она его бросила, а приехав сюда, сказал, что семью потерял? Как там баба Зина говорила, рукастый мужик, работящий…такой и забор приладит и… бабе челюсть свернёт.

После обеда Нина наконец собралась за ветками. Рексу, который освоился в доме и уже уверенно носился по комнатам, она подмигнула и, погладив его, с улыбкой наказала:— Охраняй крепость, пока хозяйка ходит за новогодним настроением.

Щенок одобрительно тявкнул, подбадривая. Накинув куртку, Нина взяла в руку ножовку, сунула руки в рукавицы и вышла за околицу.

Снегопад густой пеленой накрыл деревню, и Нина поняла, что путь до леса будет непростым. Снег валил плотными хлопьями, скрывая всё вокруг, делая очертания домов едва заметными. Только выйдя в поле, отделявшее деревню от тайги, она смогла различить тёмную полосу впереди, но и та то появлялась, то исчезала за снежной завесой. Нина раздражённо выдохнула, выпуская облачко пара.

Снег облеплял её, укутывал сверху, словно намеренно мешая добраться до этих клятых еловых веток. Казалось, что мир застыл, спрятавшись за белой стеной, и вместе со снегом её окутывало странное беспокойство. Будто непогода подталкивала вернуться, но Нина упрямо продолжала идти. «Сейчас войду в лесок, — думала она, — и начну уже выбирать ветки. Всего-то метров пятьсот прошла, не о чем тревожиться. Это просто снегопад».

Чтобы отвлечься, Нина заставила себя думать о чём-то другом. Михаил… вот он бы сейчас прошёл спокойно, даже не моргнув. Этот человек, казалось, был создан для тайги. Она вспоминала, как уверенно он держался, как спокойно и сосредоточенно говорил. Он, должно быть, знает в этом лесу каждую тропу. Знает всё про зверей и умеет читать следы. Казалось, что он был частью этого сурового края, сросся с ним, как деревья, земля и камни, звери и птицы.

«Надо было позвонить ему, сказать, что я собираюсь пойти за еловыми лапками, сказать, что мне страшно идти одной, попросить проводить», — ругала себя Нина. — «Хорошая мысля приходит опосля».

Нина представила, что Михаил идёт рядом с ней — невидимый, как фантом, словно оберегая её. Эта мысль вдруг придала ей спокойствия и уверенности. Но тут же она засмеялась: «Ага, конечно, пошёл бы он со мной на такое дело — вандализм!»

В голове возникла забавная картинка, как Михаил ведёт её к участковому, сурово приговаривая: «Вы арестованы за попытку покушения на ёлку!» Эта нелепая сцена развеселила Нину и показалась удивительно милой. Кто бы мог подумать, что у неё получится так легко вообразить его рядом, как будто он действительно уже был ей близким человеком.

Наконец она вошла в лес. Здесь снег падал реже: высокие хвойные кроны надёжно прикрывали небо, и под их зелёными шатрами всё выглядело иначе. Нина остановилась, переводя дух, и ощутила, как тишина леса мягко обволакивает её — плотная, почти осязаемая. Лишь редкие снежинки пробивались сквозь густые ветви, оседая на лице прохладными точками. Могучие, тёмные стволы деревьев стояли вокруг, будто в ожидании, молча наблюдая за ней.

Нина огляделась, и её взгляд остановился на молодой ёлке.

Ёлка была совсем как на старых открытках, где, в инее и серебре, стояла на фоне зимнего заката у окон старого дома. Такие красавицы всегда были символами самого главного праздника в году. И сейчас, глядя на эту ёлку, Нина видела в ней тот же хрупкий, искрящийся от инея образ — живой символ зимы, овеянный детскими воспоминаниями и волшебством.

Она сжала в руке ножовку, но стояла, не решаясь сделать первый шаг. Её охватило странное чувство: словно весь лес был живым. Казалось, каждое дерево с пушистой снежной шапкой на макушке смотрит на неё в укор, молча осуждая её намерения.

Нина отвела взгляд, но ощущение только усилилось, и мысли о нескольких еловых лапках вдруг показались странно неуместными в этой древней, почти священной тишине.

«Всего несколько лапок… ну что в этом такого? Не убудет», — подумала Нина, но ножовку так и не подняла. Она смотрела на пушистые, припорошенные снегом лапы ёлки и никак не могла заставить себя сделать первый шаг.

Ничего особенного — просто дерево. Люди каждый год ставят ёлки, и от нескольких веток ничего не случится. Но ощущение, что кто-то за ней следит, стало почти осязаемым.

Она отвела взгляд, вздохнула и, разжав пальцы, выпустила ножовку. «Нет, не могу», — пробормотала она и, наклонившись, чтобы подобрать инструмент, ощутила дрожь в коленях и холодок вдоль позвоночника.

И вдруг — громкий треск, как будто лес разломился на части. За её спиной кто-то огромный пробивался через бурелом. Тяжело и страшно. Нина резко обернулась и застыла: из белой пелены появилось нечто массивное, покрытое комьями снега и льда, налипшими к тёмной шкуре. Медведь.

Зверь тяжело поднялся на задние лапы, глядя на Нину. Мир сузился до его крохотных глаз, и вдруг медведь заревел, вместе с облаком пара, выпуская весь свой животный гнев. Этот рёв ударил по ней, оглушая.

Нина сорвалась с места и рванулась к тропинке, по которой пришла сюда, мысленно повторяя: «Лишь бы не сбиться… иначе увязну…лишь бы не сбиться». Рёв медведя продолжал рвать тишину, нагоняя. Она мчалась вперёд, а за спиной слышались тяжёлые звериные шаги и его хриплое дыхание.

Сквозь хаос мыслей вспыхнула паника: если она погибнет здесь, то кто позаботиться о Рексе? Щенок сидит дома, доверчиво ждёт её возвращения, и если она не придёт, умрёт от голода и одиночества. Эта мысль обожгла её сильнее, чем страх перед зверем. В ушах звенело от напряжения, кровь пульсировала в висках, и она молила себя не останавливаться, бежать ещё быстрее, выжить любой ценой, успеть… хотя бы ради него, ради того, чтобы вернуться.

Она бежала, выкладываясь до последнего, её дыхание сбилось в короткие, обжигающие хрипы. Она видела впереди тёмные очертания домов, едва различимые в снежном мареве, и цеплялась за эту цель, как за единственное спасение. «Только бы добежать… только бы вернуться».

Внезапно, сквозь снежную пелену, она разглядела чью-то тёмную фигуру, бегущую ей навстречу.

— Дура! Ложись! — знакомый голос прорезал тишину.

Нина едва успела пригнуться, как раздался оглушительный выстрел. В ушах зазвенело сильнее. Тут же прозвучал ещё один, ударивший, как раскат грома. Она зажмурилась и вжалась лицом в снег, сердце гулко билось в ушах. Мир вокруг Нины ходил ходуном.

Немного приподнявшись, Нина повернула голову и увидела, как медведь застыл в нескольких метрах от неё, а затем медленно, порыкивая жалобно или даже обидчиво, начал отступать. Он не бросился в бегство, как испуганный зверь. Он шел неторопливо, оглядываясь, точно боялся посрамить свою честь перед человеком, бегущим на него со всех ног.

Михаил опустил ружьё, грозно выкрикивая:

— Пшёл, я сказал!

Медведь скрылся за деревьями, принимая человеческие правила.

Дрожащая, на негнущихся ногах, Нина поднялась и, шатаясь, бросилась к Михаилу, уткнулась в его грудь. Напряжение и страх нахлынули волной, обзор заслонили черные круги. Последнее, что она почувствовала, прежде чем провалиться в темноту, — руки Михаила, поддерживающие её.

***

Нина пришла в себя, ощущая щекой тёплое и мягкое. Она медленно открыла глаза и увидела перед собой мордочку Рекса — щенок, радостно виляя хвостом, тыкался в лицо и облизывал щёку. Нина слабо улыбнулась и погладила его за ухом.

Собравшись с силами, она медленно приподнялась и огляделась. Комнату тускло освещала жёлтая лампа, отбрасывая мягкий свет на стены. В углу, чуть нахмурившись и скрестив руки на груди, сидел Михаил. Он, молча наблюдал за ней, с привычной суровой задумчивостью во взгляде. В тени, падающей на его лицо, проступала не только строгая сосредоточенность, но и неприкрытое раздражение.

Нина задержала на нём взгляд, не веря, что это не сон. Без громоздкой шапки он выглядел даже красивым, и от этой внезапной мысли ей стало неловко.

Михаил, сдвинув брови, наконец подал голос. Тон был строг, но в нём звучала отчётливая нотка волнения:

— Ну и за каким лешим ты туда попёрлась?! Разве я тебя не предупреждал? Или ты самоубиться решила?

Нина, не зная, что сказать, почувствовала, как щёки вспыхнули от стыда. Она опустилась на край кровати и потупила взгляд, словно провинившаяся дитя.

— Я… — она замялась, чувствуя, как слова вязнут. — Я за ветками пошла... Новый год же скоро. Но я ничего не сломала, правда! Не тронула ни одной ёлки! Просто… посмотрела на них. Мне показалось, это неправильно — портить такую красоту…

Она тараторила, покраснев, а слова всё больше путались и звучали сбивчиво. Михаил слушал её сумбурные объяснения, сначала глядя сурово, но вскоре уголки его губ дрогнули, а взгляд потеплел. Наконец, он не выдержал, коротко хмыкнул и широко улыбнулся.

— Дурёха. Веточки ей понадобились… В самый-то разгар снегопада, — Михаил покачал головой, насмешливо добавив: — Я ей говорю, шатун, дома сиди… а у неё веточки. Ну ты, конечно, отчаянная, Нина.

— ... или просто дурная. — Тихо ответила она и насупилась, не зная, куда девать взгляд. — Ну… праздника-то хочется. И вообще… я просто… просто…

— Всё, ладно, хватит оправдываться. Пойду я, работы у меня по горло.

Она приподнялась и, тревожно глядя на него, спросила:

— А медведь?

— А что медведь? — Михаил ответил спокойно, как будто речь шла не о разъярённом шатуне, от которого ей пришлось спасаться.

— Ты его… убил? — Нина посмотрела на него с лёгким вызовом.

Михаил вздохнул:

— Нет, не убил. Он и не хотел тобой перекусить, просто решил познакомиться.

— Познакомиться?! Ты серьёзно? Он так свирепо рычал и гнался за мной. — Нина закатила глаза, но тут же добавила, потупившись: — Хотя… я рада, что ты не убил его. Не хотелось бы мне быть виноватой в смерти косолапого.

— Ну, ты почаще одна в лес ходи, глядишь, скоро либо тебя не станет, либо его из-за тебя.

— Но всё же, откуда тебе знать, хотел он убить меня или чего ещё… — Нина внимательно всмотрелась в лицо Михаила, и как будто что-то прочитала в его взгляде. — Да ладно! Не может быть! Это тот самый спасённый тобой медвежонок?

Михаил вздохнул, опёрся о стену и пробормотал:— Ты не отстанешь, да?

— Обещаю, я никому не расскажу!

Михаил усмехнулся и нехотя продолжил:— Забили тогда на него. Сделали статейку и всё на этом. Ждал я месяц-другой. Умка рос.

— Умка? — Нина широко улыбнулась. — Ты его так назвал?

— Не перебивай, а то не буду рассказывать, — Михаил метнул на неё укоризненный взгляд.

Нина показала жестом «рот на замок» и притихла.

— Короче, прикипел я к нему. Он у меня у заимки обосновался, под навесом. Так и жили, не тужили. Потом я начал его учить в спячку залегать. Пока с ним ложился, он вроде засыпал. Стоило уйти — через какое-то время он возвращался к заимке, искал меня. Намучился я с ним, но куда деваться… прикипели друг к другу.

Нина слушала, и её всё больше поражало, какое чистое, доброе сердце у Михаила.

— Он не злой. Он просто людей любит. Да и чего ему злым быть — он сытый. Он иногда засыпает, а если меня долго нет, то встаёт, начинает искать. Так уже три года. Пока удаётся его держать в узде, а что будет дальше — не знаю.— Мне очень жаль, что так вышло, — сказала Нина, глядя на Михаила виновато, но при этом ощущая, как её сердце наполняется тёплыми чувствами.

— Пойду я. Надо найти Умку, проверить, не ранил ли его случайно, — отозвался Михаил, коротко кивнул и, не дав Нине ничего ответить, решительно вышел за дверь.

Нина осталась стоять, чувствуя в груди странную смесь облегчения и горького стыда. «Тридцать три года, а ума как у рыбки… И чем же я только думала?» — ругала она себя, «Взрослая тётка, а поступила как девчонка. Стыдоба…»

***

Следующим утром, едва открыв глаза, Нина растопила баню, а сама бегала по дому, приводя всё в порядок. Она поспешила к бабе Зине за продуктами: хотелось приготовить настоящий новогодний стол.

В магазине купила колбасу, майонез, зелёный горошек и пару баночек пресервов, которые завезли всего пару дней назад. А овощей баба Зина просто так набросала в сумку — свёклы, моркови, картошки. По пути зашла к соседке Марии Степановне — за парой десятков яиц и жирной домашней курочкой. Для праздничного стола всего было с лихвой.

Потом Нина пошла в баню. Стараясь смыть прошлое, тёрла себя жёсткой мочалкой, хлестала берёзовым веником.

Обновлённая, чистая Нина с воодушевлением взялась за готовку. «Шуба» росла слоями, как небольшое произведение искусства. Промазывая каждый слой, Нина представляла, как это будет смотреться на столе. На горячее решила запечь курицу — не то чтобы деликатес, но для первого праздника в этом доме — самое то. Шампанского в магазине не оказалось, но Нина не расстроилась: алкоголь она и так не любила.

Она вытащила из погреба трёхлитровую банку вишнёвого компота и прихватила небольшую баночку солёных груздей, снова мысленно поблагодарив прежнюю хозяйку.

К вечеру всё было готово, и Нина, любуясь проделанной работой, ощутила тихую радость. Она быстро уложила волосы, надела простое, но красивое платье, чуть подкрасила губы — и в зеркале отразилась уже не просто Нина, убегающая от прошлого, а хозяйка дома, с лёгким румянцем и праздничным огоньком в глазах — хозяйка своей настоящей жизни.

Когда всё было расставлено и украшено, Нина окинула взглядом сервированный стол и мысленно похвалила себя. На ноутбуке, как полагается в любую новогоднюю ночь, шла «Ирония судьбы», наполняя комнату лёгким смехом и ностальгией. За окнами, под снежной тишиной, темнел зимний лес, словно оберегая её маленький праздник.

Рекс, уловив настроение хозяйки, подошёл и ткнулся холодным носиком в её ногу. Нина, улыбнувшись, наклонилась и погладила его. В доме было по-настоящему тепло и уютно. И всё-таки чего-то не хватало…

На экране разворачивались знакомые сцены: Женя Лукашин пробормотал: «Я люблю тебя. Хочу, чтоб ты стала моей женой». Нина замерла, ожидая привычного ответа от героини: «Но я же вечно буду мелькать у тебя перед глазами». Вдруг, в лице героя проступили совсем другие черты. Угрюмый взгляд, строгая линия бровей, сдержанная решимость… Она видела не Женю Лукашина, а Михаила. Её дыхание застыло, сердце замерло. Показалось, что именно Михаил говорит эти слова, глядя прямо на неё, Нину.

Она торопливо отвела взгляд. Щёки залил жар. Рядом Рекс тихонько тявкнул, подняв голову, будто подслушивая мысли. Она потрепала его по ушам, скрывая смущение.— Ой, не начинай. — Нам и вдвоём хорошо, правда? Ну?

Рекс тихонько заскулил, глядя на хозяйку с таким непониманием, что ей стало неловко. Откинувшись на спинку стула, Нина принялась рассуждать вслух.

— У него ведь свои дела, свои заботы… Как он там говорил? Некогда! Работы много! — Попыталась Нина, спародировать тон Михаила, комично огрубляя голос. — И с чего ты взял, что нужно было его пригласить? А если бы он отказался?

Она посмотрела на обрывок листа, который несколько дней назад передал ей егерь. Корявым почерком были выведены цифры номера.

Голос Нины затих, а вместе с ним тот задор и веселье, которые она старательно поддерживала весь день. Разговор с пёсиком пробудил в ней глубокую задумчивость. Сердце сжалось от очевидного. Мысль, в которой она боялась себе признаться: Михаил, этот суровый, всегда хмурый человек, приглянулся ей гораздо больше, чем она позволяла себе думать.

Стрелки часов приближались к полуночи. Нина уже чувствовала лёгкую усталость — день, полный забот, подошёл к концу как-то обыденно, словно всё её старание вот-вот растворится в бое курантов и новогоднем салюте. Пшик, и всё!

Нина взяла пряжу, хотелось завершить хотя бы одно дело до начала нового года, довязать пару носков, пусть хоть они будут вместе в новом году. Под успокаивающие действия она вновь оглядела стол: два бокала, две тарелки… в горле запершило от подступивших слёз. Кого она обманывает? Конечно же, ждала... глупая, наивная, всё ещё верящая в чудо.

Летала, порхала, готовила, выдумывала и радовалась. Предвкушала. А теперь? Теперь-то что? Мысли, одна печальнее другой, навалились на неё, словно тяжёлый снежный сугроб. Хотелось забраться под одеяло и проспать до весны, чтобы ничего не видеть, ничего не чувствовать. И никогда больше не смотреть эту несчастную «Иронию судьбы» и не есть оливье. Нина завязала узелок на шерстяном носке и взяла в руки второй. Носки были явно мужские.

— Нет, не придёт. Надо было позвонить, это же так просто…

И вдруг... дверь тихонько отворилась, впуская в комнату поток морозного воздуха. Нина вздрогнула, обернулась и увидела его. Михаил стоял на пороге с маленькой, пушистой искусственной ёлочкой в руках, обмотанной простой мишурой и «дождиком». Она выглядела трогательно, по-домашнему, словно сделанная своими руками. Из-за ёлки выглядывало лицо — светлое, чуть смущённое и, как ей показалось, совсем не суровое.

«Он что, бороду подровнял»?

Сердце Нины ёкнуло, щеки тут же залила краска, и она поспешно смахнула слезинки, готовые скатиться по лицу. Рекс тут же радостно тявкнул и рванул к Михаилу, виляя хвостом и подпрыгивая на месте.

— Можно? — спросил он, задержавшись на пороге.

— Конечно… проходи, — едва прошептала она, прижимая к груди только что связанные носки.

Михаил зашёл и поставил ёлочку на край стола. Маленькая, нарядная, она выглядела удивительно подходящей для скромного застолья на двоих.

— Вспомнил, что у тебя совсем ничего нет, чтобы дом украсить, — сказал он, словно оправдываясь, и слегка отвёл глаза. — Решил свою принести… Завалялась у меня… Я-то давно уже не отмечаю.

Он бросил взгляд на сервированный стол, и в его глазах мелькнула тень сомнения.

— Ты… кого-то ждёшь?

— Да…— Сама не понимая для чего, выпалила Нина.

— Я зря пришёл. Я тогда, пойду…

Он сделал шаг к двери, но Нина, не успев понять что делает, схватила его за руку и, крепко прижимая его ладонь к себе, едва слышно попросила:

— Пожалуйста… останься. Я… я ждала. Тебя.

Михаил замер и, медленно сняв с головы меховую шапку, шагнул к ней ближе. Он осторожно коснулся её лица и, наклонившись, поцеловал. На экране ноутбука послышались слова президента, и под бой курантов, Нина поняла, что она по-настоящему дома.

Этот рассказ создан по просьбам наших подписчиков, которые скучают по добру, теплу и чуду. С любовью, команда "Таёжные истории".