Меня зовут Джейк. Мне двадцать, и вот уже четырнадцать лет я живу среди зомби. Это прозвучало бы странно, если бы к этому моменту остался хоть кто-то, кто мог удивиться моим словам. Когда мне было шесть, родителей и старшую сестру растерзала кучка зараженных нелюдей, ворвавшихся в дом посреди ночи – их убили у меня на глазах. В отличие от мамы с папой, сестре повезло – ей разорвали горло, и она умерла быстро и почти безболезненно. Во всяком случае, это было лучше, чем медленно подыхать на собственной кровати, истекая кровью, и смотреть, как твои кишки пожирает кучка зомби.

Я выжил случайно. В момент, когда в доме происходили эти ужасные события, я был на кухне – вставать за печеньем и молоком стало моей неизменной привычкой лет с пяти. Сначала я услышал звук разбивающегося стекла, затем кто-то перевернул стул в гостиной, а еще спустя минуту со второго этажа донесся леденящий кровь вопль матери, приглушенная возня, несколько тупых ударов, как будто кто-то колошматил по сырому куску мяса бейсбольной битой. Я моментально забыл про молоко и печенье, и тотчас высунулся из дверного проема кухни, увидев картину, которая на всю жизнь отпечаталась в детском сознании как кошмарное полотно безумного художника. Отец стоял на втором этаже в коридоре, держа в руках выломанную ножку от стула. Дверь в их с мамой спальню была настежь раскрыта, а на светло-бежевой краске расплывались темные пятна, в свете лунной дорожки, падающей из большого окна напротив, казавшиеся почти черными. Лицо отца было похоже на застывшую маску Вуду, а в глазах одновременно плескались безумие и боль. Его левая рука плетью висела вдоль тела, болтаясь на одном лишь суставе. Он всегда спал без майки, и сейчас мне были хорошо видны торчащие мышцы и разорванная кожа.

Изнутри комнаты раздавалось утробное рычание и нечленораздельное бормотание. Отец поднял руку, держа ножку острым концом перед собой, и бросился внутрь. Еще один вопль, совсем не похожий на человеческий, раздался из спальни. Снизу я видел лишь пляшущие тени на распахнутой двери. Несколько секунд раздавалась лишь тихая возня, а потом я увидел первого зомби. Тело живого трупа вылетело из комнаты, и, перевалившись через перила, рухнуло в двух метрах от меня на стеклянный стол, разметав по помещению лежавшие там журналы. Проломив собой столешницу, он наткнулся на тонкие металлические ножки, одна из которых вышла из горла, а вторая из живота.

В проеме спальни снова показался отец. Его тело было сплошь покрыто кровью, а лицо изуродовано до неузнаваемости. Я вздрогнул, когда увидел его. Кожа на его левой половине была содрана вместе с мясом до кости, ухо отсутствовало напрочь, а содранный скальп болтался на тонком клочке кожи. Я зажмурился и спрятался за угол, не в силах поверить, что там, наверху, действительно мой отец. В этот момент в мой мозг непонятно откуда проникла отнюдь не детская мысль о том, что надо спрятаться, бежать, спасать свою шкуру, но я четко не знал, как лучше поступить, и сделал то, что на моем месте сделал бы в такой ситуации почти любой ребенок. Я нашел самый темный угол кухни, забравшись в шкаф под раковиной и поставив перед собой мусорное ведро. В тот миг мне казалось, что эта преграда надежнее любых бастионов.

Сверху продолжали доноситься дикие звуки, топот ног, рычание, и предсмертные крики моего отца. Скрючившись, я лежал в позе эмбриона, заткнув уши, и забившись поглубже в темноту. Из мусорного ведра воняло, но в тот момент мне было все равно…

Мой мозг, наверное, не выдержав эмоциональной перегрузки, отключил сознание, погрузив меня в пустоту. Я просто провалился в нее, забывшись в глубоком, мертвом сне, и проснулся лишь днем, проспав, вероятно, часов десять. Я открыл глаза и прислушался. В первый момент я удивился тому, что лежу на твердой доске рядом с ведром, но потом произошедшие накануне события навалились тяжелым грузом.

В доме было тихо, и я медленно вылез наружу, стараясь не шуметь. В кухне царил полный разгром. Многие ящики были открыты, а их содержимое разбросано по полу. Стол перевернут, а стулья вообще исчезли неизвестно куда (позже я нашел их в саду). Вчерашний зомби так и лежал, проткнутый ножками журнального стола. Правда, с ночи, у него значительно поубавилось плоти – он был обглодан со всех сторон, и даже глаза с носом отсутствовали на месте.

Лестница на второй этаж вся была в крови и фрагментах тел. От моего отца возле спальни осталась лишь голова и покусанная рука, а мама представляла из себя бесформенный кусок плоти и костей. От нее осталась лишь верхняя половина тела, а снизу, из разорванной, кровавой пещеры, тянулись кишки, свисающие с кровати, словно новогодние ленточки. Голова мамы была повернута на бок, и практически цела. Ее светлые волосы каким-то чудом не были испачканы в крови, глаза закрыты, а лицо искажено гримасой невероятного ужаса.

Я хоть и был ребенком, но знал, что такое смерть. Не так давно умерла бабушка со стороны отца, и мы всей семьей ездили на ее похороны. Я помню ее лежащее в гробу тело, когда мы все по очереди прощались с покойницей, священника на кладбище, произносящего речь, и мерное движение лебедки, опускающей ее последнее пристанище в этой жизни в сырую землю. Тогда я спросил у мамы, умрет ли она когда-нибудь, а она улыбнулась и ответила, что никогда не бросит меня.

И вот теперь я стоял рядом с ее изуродованным телом и понимал, что она обманула меня, бросила, оставив одного среди пустого, пропахшего смертью дома, в котором каждый шаг отдается гулким эхом, и кажется, что души родителей следуют за тобой по пятам, пытаясь что-то сказать, может быть, вымолить прощение за то, что ушли, покинув меня. Я не знал, есть ли рай или ад – в шесть лет как-то не задумываешься о таких вещах, но в тот момент я надеялся, что когда-нибудь смогу снова встретится с родителями на небесах.

Я сел на край кровати, которая слегка скрипнула под моим весом, и погладил маму по волосам. Именно в этот момент меня, наконец, прорвало. Со мной случилась истерика: я носился по комнате, ронял мебель, бил стекло, плакал и орал… а потом забился в угол и долго сидел там, всхлипывая и жалея себя.

Родителей и сестру я похоронил во дворе, вырыв общую могилу, в которую сбросил тела, закидав их землей. Из двух досок я неумело соорудил крестик и воткнул в невысокий холмик земли. А потом я навсегда ушел из дома, не взяв с собой ни вещей, ни фотографий… ничего, что мне могло бы напомнить о прошлой ночи. Закрывая невысокую калитку нашего дома, я чувствовал себя шестилетним мальчиком, внезапно повзрослевшим на добрый десяток лет.

* * *

Писатели и режиссеры кино были недалеки от истины, описывая в своих работах жизнь после глобальной эпидемии. Выжившие быстро превратились в жертв колоссальной охоты, происходившей во всех уголках Земли. И по асфальтированным улицам Нью-Йорка, и по улочкам трущоб в Дели ходили тысячи зомби, убивая тех, кто не заразился. По сути дела это были не мертвяки, ведь воскрешение из мертвых это такая же фантастика, как, допустим, инопланетяне, или путешествие во времени. Просто представьте себе миллиарды людей, обезумевших, убивающих друг друга, и пожирающих себе подобных, словно дикие животные. Но они не были ни людьми, ни животными – стадо выродков с жаждой убивать.

Экономика, коммуникации, страны и города рухнули в одночасье, превратившись из упорядоченных инфраструктур в хаос, смерть и моря крови. Трупы были везде – в домах, на улицах, полях, реках и морях… Кто не умер, те превратились в зомби, бездумно шатающихся по планете.

Но я ничего не знал об этом. Такие слова, как цивилизация и экономика, для меня ровным счетом ничего не значили. Я шел по улице своего родного городка с невысокими, аккуратными домиками, и не узнавал его. Еще вчера здесь было спокойно, тихо и уютно. По зеленым улицам ездили редкие машины, по аллеям прогуливались старики с резвящимися внуками, а домохозяйки возились в своих садиках. Теперь же везде валялся мусор, машины и окна домов зияли разбитыми стеклами, на краю города что-то горело, источая в голубое небо смрадные облака черного дыма. И везде, куда не кинь взгляд, лежали трупы. Десятки, сотни трупов, в самых разных позах и местах. Одни были чудовищно изуродованы, другие не содержали никаких следов насилия на телах. Позднее я думал о том, как хорошо было (если это слово можно было применить в той ситуации), что я был ребенком. Сформировавшаяся психика могла не смириться с происходящим.

Я не знал, куда теперь идти, и что делать. Я не увидел ни одного живого человека на пустынных улицах, и не знал, были ли они вообще. Мой первый день прошел в бездумных блужданиях по городу, а ближе к вечеру я забрался в разгромленный супермаркет, и съел холодный сандвич, запив его молоком. Наступала ночь, и сгущавшаяся тьма все больше и больше пугала своей извечной неизвестностью. Фонари зажглись автоматически, осветив дорожки. Я стоял в глубине магазина и смотрел наружу. Ночная прохлада пробиралась сквозь разбитые окна, и я продрог. В подсобке удалось найти безразмерную кофту, натянув ее на себя – стало немного теплее.

Глубокой ночью меня разбудили громкие звуки, доносившиеся из зала супермаркета. Я моментально проснулся, и осторожно, в темноте, вышел из подсобки, где обосновался на ночь. Шаркающие шаги и беспрестанное злобное ворчание подсказали мне, что нужно вести себя как можно тише.

Свет от наружных фонарей падал внутрь магазина, и было довольно неплохо видно, что там происходит. Изнутри магазина меня заметить было невозможно, и я чувствовал себя в относительной безопасности. Шесть зомби бродили среди витрин и прилавков, раскидывая товары в стороны, топча продукты, и издавая утробные звуки. Среди них была маленькая девочка, в которой я узнал Эмили, младшую сестру своего друга. На ней было простое льняное платье, испачканное грязью и кровью. В знакомом бледном лице ребенка не было ничего человеческого. Большие глаза светились лишь тупой злобой. Она шла, покачиваясь из стороны в сторону, как пьяная, иногда нагибаясь и подбирая с кафельного пола то пакет чипсов, то подвернувшуюся бутылку с газировкой.

Остальные занимались тем же. Их действия были бессмысленны и монотонны. Зомби казались заторможенными, но через мгновение я смог убедиться в обратном. Один из них, высокий темнокожий мужчина в изодранном костюме, сжимавший в руках стеклянную бутылку с шампанским, внезапно остановился, и, отшвырнув ее в сторону, с яростью набросился на бродившую рядом женщину. И снова передо мной разразилась ужасающая сцена бездумного насилия.

Огромными ручищами черный оторвал женщину от пола, и швырнул ее в сторону. Она пролетела добрых три метра, сбив по пути несколько стендов, и грохнулась на плиты пола бесформенным кулем. Казалось, что после такого невозможно встать на собственные ноги, ведь они должны быть переломаны, но через мгновение она поднялась, и бросилась на своего обидчика, который стоял на месте, даже не шелохнувшись. Он схватил подбежавшую за руку, и со всей силы завел ее за спину. Раздался отчетливый хруст ломающихся костей, и раздирающий воздух вопль. Женщина резко развернулась, но не смогла удержаться на ногах, и, поскользнувшись на жестяной банке, рухнула на пол. Нападавший опустился на четвереньки, и вцепился ей в горло. Одной рукой он прижал ее к полу, надавив на грудь с такой силой, что бугорок плоти буквально расплющило. Кожа лопнула, брызнула кровь. Большим пальцем второй руки он вдавил женщине глаз вовнутрь, и я увидел, как он с легкостью прошел сквозь отверстие. Через несколько мгновений жертва затихла, и остальные четверо, до этого спокойно наблюдавшие за происходящим, накинулись на убитую, разрывая ее плоть на кровавые куски. Меня затошнило, и съеденный накануне сандвич стал проситься наружу, но я удержал рвотный позыв, и тихо вернулся в темную подсобку, заперев дверь на замок. После увиденного я долго не мог заснуть, и лежал с открытыми глазами, уставившись в черноту потолка. Лишь долгое время спустя усталость взяла свое, и я провалился в сон.

Это была первая ночь без дома, родителей, и любимой плюшевой игрушки. Для меня теперь это были образы прошлого, и хотя прошел всего лишь один день, мне казалось, что минули годы. Не знаю, может ли ребенок выдержать такое, и мне не у кого было спросить об этом, но я выдержал, поборов в себе страх и детское желание забиться в темный угол и горько расплакаться.

* * *

Я учился приспосабливаться к новым условиям. Прошло полгода, но за это время я не встретил живых людей. Меня окружали лишь зомби. За прошедшие шесть месяцев я постиг науку выживания в полном объеме, и понял, что бороться с зараженными бессмысленно. Их было слишком много, поэтому мне пришлось стать одним из них! Я научился двигаться как они, издавать такие же звуки, быть жестоким и есть сырое мясо. К моменту, когда я прошел все стадии своего «превращения», я, вероятно, и сам стал похож на зомби. На мне была рваная, грязная одежда, и вонял я, как труп, но это позволяло выживать среди зараженных.

Еще несколько месяцев назад я покинул родной город. Как правило, я старался держаться подальше от больших городов, где было больше всего зомби, но «мертвяки» встречались повсюду. За пять месяцев путешествия я прошел сотни километров, и видел, что произошло со страной.

Вирус, как саранча, смел все на своем пути, разрушив общество, как карточный домик. Когда то я слышал от отца фразу, что «смерть – это всего лишь инструмент природы в регуляции баланса на Земле». Ни тогда, ни сейчас, я не понимал, что она означает, но видел разрушения, покинутые селения и жуткие картины вокруг. Впрочем, я настолько привык к ним, что мое сознание отсекало увиденное, и я уже давно не обращал внимания на гниющие трупы на улицах. Через годы они истлеют, и земля примет их в себя, возродив на костях свою жизнь.

В тот год, когда случилась эта катастрофа, я должен был пойти в школу, но судьба распорядилась по-другому. Я умел читать, писать и стремился к знаниям. Учить меня было некому, но я занимался этим сам. Вероятно, на уровне подсознания, я не хотел быть таким же выродком, как миллионы зомби, окружающих меня, поэтому стал много читать. Тысячи книг были в моем распоряжении, и я постигал их, как мог. Многое я не понимал, но с упорством искал ответы на свои многочисленные вопросы. В рюкзаке всегда лежало пару книг, и блокнот, где корявым детским почерком я записывал свои мысли и переживания.

Во время своих путешествий я часто разговаривал вслух, чтобы не забыть речь, но делал это лишь тогда, когда поблизости не было зомби. Я вел двойную жизнь, в одной из которых я был обычным семилетним мальчиком, а в другой зомби. Я ненавидел всей душой это новое племя безумных убийц поневоле, сожравших моих родителей и сестру, но что я мог предпринять?!

У меня никогда не было цели – я просто шел вперед, никогда не смотря в карты и планы местности. Какой смысл строить маршрут, если везде одно и то же?! Так проходили долгие месяцы. Я взрослел, а мир вокруг постепенно менялся. Я никогда не оставался подолгу в одном месте – это было главное правило, которое я неукоснительно соблюдал.

* * *

Однажды, ранним солнечным утром, я вступил в Нью-Йорк, представший передо мной гигантскими небоскребами, стремившимися в небеса. Никогда раньше я здесь не был, хотя мама рассказывала, что именно здесь я родился. А потом, когда отца перевели в представительство его фирмы в другом штате, мы переехали из большого города. И вот я снова оказался здесь, но теперь смотрел на этот город не глазами младенца, а полностью осознавая увиденное.

По удивительному совпадению, я стоял на улицах Нью-Йорка в свой день рождения. Сегодня мне исполнилось тринадцать. За минувшие семь лет после катастрофы город неузнаваемо изменился. Запустение вслед за вирусом поселилось на улицах некогда крупнейшего мегаполиса мира. Витрины дорогих и престижных магазинов были разбиты и разграблены мародерами, которые, впрочем, так и не успели воспользоваться этими благами в целях обогащения. Манекены стояли на своих подиумах, глядя пустыми глазами на грязные улицы. Одежда на них уже начала разваливаться, а сами пластиковые куклы выглядели жалко, поменяв цвет с нежно-розового на пепельно-серый.

Проходя мимо ювелирного магазина, я заглянул внутрь. Драгоценности, разбросанные по разломанным витринам и полу, блестели в лучах полуденного солнца, отбрасывая яркие блики на когда то красивые стены, задрапированные дорогими материалами. Пол был покрыт хрустким крошевом стекла, лопавшимся под ногами. Я нагнулся и поднял красивое колье, отделанное чистейшими, прозрачными алмазами. Пыль осела на камнях, но как только я провел пальцем по ним, они засияли на свету, играя разноцветными пятнами. Когда то за такую драгоценную вещь могли убить – теперь же это была всего лишь ненужная безделушка. Я бросил колье обратно на мраморный пол и вышел из магазина.

Первый раз за эти годы я оказался в настолько большом городе. Именно здесь, среди небоскребов, миллионов машин и тысяч километров стекла и бетона, я почувствовал себя песчинкой. Закрыв глаза, я попытался представить толпы людей на улицах, спешащих по своим делам, знаменитые Нью-Йоркские пробки, и всю эту феерию красок и жизни, что когда-то была здесь. Но как я ни старался, ничего не получалось. Я просто не мог представить то, чего никогда не видел. Жизнь среди зомби притупила мою фантазию. Вместо родителей мне были зараженные, вместо игрушек был мусор на улицах городов и селений, а школьную парту и сверстников мне заменили неизменные книги и изрядно поистрепавшийся блокнот.

На ночь я расположился в одной из некогда дорогих и престижных гостиниц города. На вывесках улиц я прочитал незнакомые названия: Парк Авеню и Медисон Авеню. Несмотря на мусор, разбросанную мебель и увядшие, высохшие растения, гостиница сохранила былую роскошь. Сделанная в стиле арт-деко (когда то я читал книжку по дизайну и архитектуре и в памяти всплыли картинки из нее и название стиля), в свои лучшие времена она наверняка привлекала к своим интерьерам многочисленные взгляды своих посетителей.

Лифты, естественно, не работали, но для меня подъем по темным лестницам не представлял никаких трудностей. Мне непременно хотелось забраться повыше и найти самый уютный номер в гостинице. Я забрался на тридцать второй этаж и обосновался в относительно небольшом номере, стены которого были обиты шелком с замысловатым узором. На мебели из платана толстым слоем лежала пыль, но все стояло на своих местах, а двуспальная кровать в комнате была аккуратно застелена. Казалось, что горничная сделала это всего полчаса назад.

Я подошел к окну и взглянул вниз, на город. Отсюда открывался великолепный вид на северо-восточную часть . Гостиница возвышалась над Манхеттеном, как будто хотела показать всему городу, что она настоящий бриллиант среди деловых центров и дорогих бутиков, но, к сожалению, смотреть на дизайнерское великолепие было больше некому.

Я поужинал, достав скромные запасы из рюкзака. В основном приходилось питаться консервами, которые в больших количествах я находил в различных местах, где проходил: супермаркеты, склады, небольшие магазинчики. В баре номера нашлась Кока-Кола. Я с удовольствием запил ей ужин, разбавляя однообразное питание. Оставшиеся две бутылки я аккуратно сложил в рюкзак, после чего удобно расположился на большой кровати. Подушки и простыни пропахли затхлостью и временем, а в некоторых местах порвались, но это не помешало мне крепко уснуть, уютно свернувшись под теплым одеялом.

Луна взошла над этой частью Земли, осветив серебристым светом свои владения, но гигантский город был темен. Ни в одном окне не горел свет, фонари на улицах уже давно не освещали ночных прохожих, а яркие огни реклам не бросали блики на металлические, хромированные тела дорогих автомобилей.

* * *

Солнечный луч пробрался в номер, разбудив меня своим прикосновением. Я выспался, и чувствовал себя просто замечательно. На завтрак я расположился возле окна, глядя на утренний Нью-Йорк. Впрочем, за ночь ничего не изменилось, лишь на улицах появилось с сотню зомби, бесцельно слоняющихся из стороны в сторону. Их вид стал для меня таким же обыденным, как, например, трава и деревья. Уже давно я не боялся их, научившись быть «своим».

Пора было идти дальше. Я планировал двигаться вдоль Атлантического океана, а потом, когда надоест, свернуть вглубь страны. Выйдя из гостиницы, я двинулся через город, стараясь держаться подальше от крупных скоплений зомби, которых в Нью-Йорке оказалось ой как много! Первый раз мне приходилось видеть так много зараженных в одном месте.

То и дело вокруг меня вспыхивали стычки, когда один зомби нападал на другого, а толпа вокруг бросалась на поверженного, чтобы насытиться «свежей» плотью. Не знаю, какие процессы происходили в их организме, но им тоже надо было питаться. Впрочем, как я успел заметить, зараженные были всеядны. Я видел, как они с одинаковым удовольствием поедали как себе подобных, так и животных: мелких грызунов, насекомых, птиц, если удавалось тех поймать.

Кстати, дикая природа и животный мир не подверглись губительному действию мутации. По неизвестной причине на флору и фауну вирус не действовал. Однажды издалека я наблюдал, как медведь растерзал зомби, рискнувшего напасть на властелина леса. Разодранный труп зараженного мишка с большим удовольствием сожрал прямо на месте, и я уверен, что у него от этого не случилось хотя бы малейшего несварения.

Природа не терпит пустоты, и уже через семь лет было заметно, что она берет свое. Поля зарастали сорняками, сельские дома разваливались под неудержимым натиском растений, которые без вмешательства человека завоевывали обратно свои исконные территории. И так было не только в деревнях и поселках. Городские парки бурно разрастались в стороны, и даже толстый слой асфальта и бетона не был им помехой – корни деревьев прорывали искусственное покрытие, как фольгу. Через несколько сотен лет на месте городов снова будут возвышаться леса, и лишь жалкие остатки бетонных коробок, погребенных под исконной хозяйкой планеты, смогут рассказать о человечестве. Крупные мегаполисы продержатся чуть дольше, но даже они не смогут долго сопротивляться, и непременно проиграют в этой неравной борьбе.

Путешествуя по стране, я часто задумывался о том, почему выжил, но мои размышления ни к чему не привели. У меня не было даже мизерных медицинских знаний, чтобы хоть что-то предполагать. Сколько я себя помнил, я ни разу не болел. Простуда, аллергия, и другие болячки никогда меня не беспокоили, и даже зубная боль была не знакома. Единственные проблемы, которые у меня были – это синяки и ссадины от игр с друзьями. Родители и врачи удивлялись невероятному здоровью ребенка, и не могли найти объяснения этой загадке. Последние даже предполагали, что это своеобразная патология, которая может проявится в более позднем возрасте. Впрочем, мать с отцом не слушали всякие предположения и радовались здоровому сыну.

В отличие от меня, моя старшая сестра Сара болела много и подолгу. К ней прилипала всякая гадость, начиная от ангины, и заканчивая аллергией на кошек. Отец иногда говорил, что наверняка Сара в прошлой жизни сотворила что-то очень ужасное, и теперь страдает за свое предыдущее «я», на что мама обычно показывала на меня и язвительно отвечала, что «в таком случае наш сын был святым, ведь он никогда не болеет!».

Как бы там ни было, но, возможно, именно моя, как говорили врачи, патология, и позволила мне существовать среди зараженных, не подвергаясь той странной инфекции, поразившей человечество. Читая многочисленные книги, с помощью авторов, я видел мир таким, каким он был до катастрофы. Больше всего меня интересовала современная история, ведь будучи маленьким мальчиком, я не помнил других мест, кроме родного города. Нет, конечно, в последние годы мы всей семьей каждый год ездили в отпуск, но эти недели запомнились мне лишь ярким солнцем, теплым ласковым морем и сверстниками, которые часто оказывались из других стран и не понимали английского языка, что, тем не менее, не мешало нам устраивать многочисленные шалости.

Хотя я и не мог понять, почему выжил, в последние пару лет часто задумывался о том, все ли люди подверглись заражению. Период адаптации к новым условиям существования прошел, и вместе с этим пришло понимание того, что я хочу общения с себе подобными. Меня окружал зомбилэнд, а я был маугли среди полчищ диких зараженных, занявших нишу после человека. Кстати, эта мысль давно приходила мне в голову, ведь по сути дела человечество прошло определенную, пусть и искусственную ступень эволюции, в одночасье шагнув на другой ее уровень.

Мне было интересно все, но времени между поисками еды, путешествием и жизнью среди зомби оставалось мало на что-то другое. Я мог бы с легкостью осесть в одном месте, в любом из многочисленных населенных пунктов, что проходил мимо, но что-то толкало меня все дальше и дальше. За эти годы я прошел не одну тысячу километров, постоянно двигаясь с места на место, и ни разу не встретил ни единого человека. Я был заперт в пределах одного материка, и отчетливо понимал, что там, за бескрайним океаном есть другие страны, в которых, может быть, все по другому. Но если там все нормально, то почему уже кто-то не прилетел сюда, чтобы спасти выживших? На этот по наивному детский вопрос всегда был один и тот же ответ: «Там тоже никого не осталось, кроме зомби. Смирись с этим, а так же с тем, что ты остался один из всего человечества, последний».

К двадцати годам я перестал думать об этом и искать себе подобных. Мне было одиноко, и порой, холодными зимними ночами, сидя в промозглых, сырых домах, укутавшись в старенький плед, что таскал с собой, я думал о том, чтобы покончить с собой, сбросившись со скалы в холодные волны, или отдаться на волю зомби, превратившись в одного из них. Тогда бы все мои мысли разом пропали под прессом инстинктов и жаждой убийства. Внутренний голос, в те моменты оказывавшийся разумнее меня, всегда останавливал эти попытки, и я так ни разу и не решился предпринять даже малейшей попытки убить себя.

* * *

Сегодня снова мой день рождения. Каждый год я отмечаю этот день в календаре и стараюсь баловать себя, чтобы хоть как то поддерживать моральный дух. Я вступил в небольшой поселок с парой десятков покосившихся и заросших растительностью домиков. Вывеска возле дороги давно рухнула, да и мне было неважно его название.

С обеих сторон поселок окружал густой лес, а асфальтированная дорога, проходившая через него, уходила, петляя вдаль. Постепенно смеркалось, и из темноты леса раздавались звуки его жителей. Уже больше двух недель я не видел ни одного зомби. Все зараженные предпочитали держаться больших населенных пунктов, где еще оставались продуктовые запасы, и им подобные, которых в любой момент можно было сожрать.

Как правило, я старался не ночевать на открытых местах, справедливо опасаясь зомби, а если и приходилось это делать, то я никогда не разжигал костров и не включал фонарь. Как мне уже удалось выяснить, зараженные обладали отличным зрением, и ночью тянулись на свет, как мотыльки на огонь. Когда то давно я совершил подобную ошибку, но это был первый и последний раз. Тогда, разбуженный среди ночи визгом зомби, я понял, что они прут со всех сторон. Схватив спросоня свой рюкзак, я ломанулся сквозь кусты, как заяц от охотничьей собаки. Зараженные, почуяв добычу, рванулись следом. Подстегнутый изрядной дозой адреналина, я бежал со всех ног, царапая в кровь руки, ноги и лицо о хлесткие, острые ветки, летевшие мне навстречу. В темноте я несколько раз споткнулся, больно ударившись о поваленные стволы деревьев, а потом две недели сильно хромал. Каждый раз, наступая на правую ногу, или притрагиваясь к саднящей коже, я вспоминал свою глупость. Но наука не прошла даром, и больше я подобного не делал.

Медленно начало смеркаться. Я шел по поселку, осматривая стоящие дома. Один показался разрушенным меньше остальных, и, с легкостью выломав ставни, я оказался в полумраке помещения. Внутри было относительно сухо, но изо всех щелей продували ветра. На второй этаж подниматься я не рискнул, так как за это время ступеньки, скорее всего, истлели.

Устроив уголок в небольшой гостевой комнате, я занавесил окно найденными тряпками, и, устроившись на скрипучей кровати, включил фонарик. Его металлическая поверхность от долгого использования затерлась, но служил он исправно, хотя с батарейками порой приходилось довольно туго.

На ужин по случаю дня рождения была консервированная говядина, фасоль и на десерт я позволил себе открыть банку персиков. Ужин был скорым – я привык есть быстро, готовый в любой момент сорваться с места. Проверив еще раз первый этаж, я вернулся обратно в комнату, достал изрядно потрепанный за годы блокнот, и при свете фонаря приготовился написать очередную заметку. Для записей оставалась последняя свободная страница. Я перелистал выцветшие листы, вернувшись к началу записей. Ровно четырнадцать лет назад я занес сюда первую , и с тех пор ничто не могло мне помешать регулярно записывать свои мысли и ощущения, заполняя страницы неровным почерком.

«Сегодня мне исполнилось двадцать лет. Через несколько дней я должен дойти до Вашингтона. Мне сложно представить, во что превратилась столица за годы, что прошли с начала эпидемии. Наверное, город, как и все остальные, так же пуст. Я все еще тешу себя надеждой встретить хоть одного живого человека, но с каждым годом эта надежда становится все призрачнее.

За время своего путешествия я прошел от Нью-Йорка до Вашингтона, пересек страну, повзрослел, и увидел, как превратилась в ничто могучая держава. Это последняя страница в моем блокноте, и, наконец то, я могу признаться самому себе, почему я все эти годы стремился сюда. Из суеверных страхов я никогда не писал об этой причине, боясь спугнуть свою удачу. Но теперь я почти у цели…

Государственные документы, что я нашел тринадцать лет назад, говорят, что в Вашингтоне есть один бункер, где как раз на случай эпидемии, войны, или других катаклизмов, могут спрятаться до тысячи человек. У меня есть планы и карты, как туда добраться, но вот вопрос: есть ли там люди?»

Когда то давно в мои руки действительно попали секретные документы. Нашел я их совершенно случайно на одной из военных баз, куда я забрел в поисках еды и крова. Все двери были распахнуты, внутри помещений валялись трупы, но в здании оставалась электроэнергия, и работали лифты. База была небольшая, и я обошел все кабинеты. В основном здании еды я не нашел, зато в одном из дальних помещений обнаружил распахнутый сейф, и труп офицера в кресле. Он сидел прямо, с открытыми глазами, и казалось, следил за каждым моим шагом. Ощущение того, что он вот-вот встанет, и начнет гоняться за мной по коридорам, неотступно преследовало меня все время, пока я осторожно пробирался к сейфу.

Мне было всего семь, и любопытство оказалось сильнее страха. Почему был открыт сейф, я не знал, да и в итоге меня это мало интересовало. Внутри оказался пистолет, и тонкая картонная папка с грифом «Секретно», внутри которой лежало с десяток листов с машинописными текстами, и свернутые в несколько раз планы и карты. Пистолет я оставил, в нем все равно не было патронов, а папку забрал с собой.

Чуть позже, в этот же день, я внимательно просмотрел все листы. Большая часть информации была для меня непонятна – текст пестрил сложной терминологией, в суть которой мог вникнуть только человек, знакомый с темой. Но для себя я уяснил одно – в Вашингтоне, прямо под носом у многомиллионного населения существует сверхсовременный бункер. С того момента это стало для меня идеей фикс, соломинкой, за которую я хватался все эти годы, что шел к цели, ведь там, в далеком городе, за много тысяч километров отсюда, я мог встретить настоящих, живых людей!